Глеб Горбатов. Малая Революция.

Глеб Горбатов, Малая Революция. Содержит ненормативную лексику.

(c) Copyright by Gleb Gorbatov, 2:5015/93.9@fidonet.org
Глеб Горбатов, Малая Революция. Взято из эхоконференции ОВЕС.РАСТЕТ
                         Глеб Горбатов.

                       "Малая Революция".

                               Черт побери, засратая страна,
                               Безмозглая когорта вырожденцев.
                               Ну почему взрываются дома
                               Не русским патриотом, а чеченцем?

                                                   Из наблюдений.

 В классе появился новенький.
 - Как твое имя? - спросила у него учительница.
 - Валера.
 На перемене дети играли с Валерой в казаков-разбойников.  Валера
 достал винтовку и перестрелял всех мальчиков. Потом он приставил
 винтовку к горлу и убил себя.  Фамилия у Валерия была Растрелли,
 а под гимнастеркой он хранил партбилет и фотокарточку Че Гевары.

 И было Валерию видение шестого марта. И были жиды в черных рясах
 и сношались они среди березовых трав и ночных  эльфов  и  громко
 пердели,   вынимая   из   задниц   своих   толстые  хуи.  Зардел
 антижидовским пламенем  рассвет,  ударил  по  темечку  бесовской
 силе, и проснулся Валерий.
 - Я есмь Валерий,  - полусонно вырвало его  на  покров  утренней
 матери.
 - Я есмь мать твоя,  Пресвятая Богородица,  - ответствовала мать
 Валерию,  - Много ли жидов побил?  Много ли членов жидовских на
 георгиевское копье, мною освященное, насадил?
 - Ни  одного  не побил,  матушка.  Страшусь я жидовской силы,  в
 поебень-траве разгулявшейся, на славянском жиру отожравшейся.
 - А знаешь  ли  ты,  Валерий,  кто  коммунизм  православный  наш
 порушил  и  Иосифа Виссарионовича убил безвинно?  Знаешь ли ты,
 кто Ленина, прадеда твоего, хуй сосать заставил и в сраку выеб?
 Знаешь  ли,  от кого земля наша Русская стонет и в кровать раком
 ложится?
 - Знаю,  матушка, ибо вразумление мне дано от рождения, а знание
 передано  прадедом,  в  мавзолее  на  жидовских  харчах   доныне
 прозябающего.
 - Так иди и твори знанием своим.
 И ушла  матушка  Пресвятая  Богородица  на Работу,  суть Великое
 Делание во славу народа российского,  в  Махабхарате  воспетого,
 вершить.
 Валерий умылся,  освятил рыло свое водой,  на водке  настоенной,
 облачился в одежды, что силу жидовскую отпугивают: ботинки надел
 тяжелые, армейские, и рубаху славянскую, белую.
 - Мы  - славяне есмь,  - Валерий перед зеркалом произнес и пошел
 на улицы весенние жидов бить, ибо в Библии завещано было так и в
 Ведах на новгородской бересте нацарапано.
 Идет Валерий и несправедливость замечает. Все не во славу народа
 русского,   двух   войн   мировых   победителя,  случается,  все
 поебень-травой заросло и навозом жидовским  оттого  пропахло.  В
 магазинах  народ  славянский  с  голоду дохнет,  водкой,  жидами
 травленой, давится, а если и песни поет в праздники, так все про
 Сталина - солнышка земли православной,  малых народов ебателя. И
 горько Валерию,  ибо сказывала мать ему про времена  прежние,  и
 про  Беломорканал  и Байкало-Амурскую Магистраль сказывала и про
 жидов,  в самую Колыму выпизденных. Нет русскому народу счастья,
 нет Валерию утешения.
 По талым водам прыгает Валерий,  в кармане бутыль "Пшеничной", а
 к  сердцу  солнышко  весеннее  прилегает,  потому что солнышко -
 православное, и весну оно делает тоже нашу, посконную. Не было б
 православия,  то  и  весны  бы  не было,  а был бы один,  блядь,
 Израиль кругом. У жидов вообще весны нет. У жидов известно какая
 весна: маца, маца и еще раз маца. В рот ебать такую весну.
 Несет улица  Валерия,  и  замечает Валерий развилку в пути:  три
 улицы сходятся.  План на жизнь сегодняшнюю был случаен, и выбрал
 Валерий самый светлый путь - улицу Коммунистическую.  "Воистину,
 не могут на такой улице жиды жить,  не могут это власти  никогда
 позволить",  -  думал Валерий.  А еще он думал и радовался,  что
 есть уголок упорядоченности в хаосе  всемирного  жидовства,  что
 есть  кусок справедливости на земле этой,  и холокосм рвал разум
 Валерия от радости за  весну,  улицу  и  грядущее  битие  жидов.
 "Жидов - тьма",  - произносил в себя Валерий,  - "а я  один.  Но
 бить  их  надо,  потому  что невозможна христианская революция с
 жидами.  Никак невозможна.  Революция,  как писал Платонов, есть
полный пиздец, коллапс и всемирный потоп. Высшие и человечные
уйдут в рай, где обитать будут. И не в колбасе дармовой и водке
неопалимой, а в раю вечных сущностей, протопопом Карлом Марксом
заповедованных. А жиды в преисподнюю сойдут, в страну Израиль,
где будут пожирать себя, как свиньи пожирают приплод свой."
Думал Валерий о погромах и великих дел свершении.
Улица Коммунистическая была безлюдной, а значит в жидов
отсутствии. Вела она на площадь Ленина, где памятник вождю
стоит. "Се знак Пресвятой Матери моей", - познал Валерий и
подошел. У постамента двое стояли людей, а третий - жид.
- Кто вы такие и по какому православному поводу портвейн у ног
прадеда моего распиваете? - поздоровался Валерий.
- Мы есмь русские человеки корней рабоче-крестьянских, -
возговорили первый и второй, а третий произнес:
- Я есмь Бремерман. Я по слабости выпиваю, а эти вторят мне.
Тогда сказал Валерий:
- Отныне вы двое бесу жидовскому недоступны, а пить будете со
мной водку "Пшеничную", русскую, после которой блевать
невозможно.
Прозрели двое на лицах Валерия ладонь Праматери.
- Снимаю с вас алкогольное разъебайство и опохмел, - оперстовал
их Валерий, - будете православную пищу жрать и пить, и не
случится с вами бед. Не придется вам жопу рвать в излечении от
вина, потому что пить станете в угоду прадеду моему и Пресвятой
Богородице и не погрязнете в горячке, сушняке и сифилисах.
Первый русский человек назвался Андреем Остаповым. Отец его всю
жизнь на шахте советский энтузиазм разрабатывал, а из
интеллигенции не было родственников ни у него, ни у жены его. У
второго имя было Сергей, а фамилия - Малахов. Он сиротой
уродился и родителей своих не знал.
- Ты ли ставленник божий в земле Русской? - вопрошал Малахов у
Валерия.
- Мудила ты и во мраке пребываешь, - ответствовал Валерий, -
Нету никакого бога, ибо было так Марксом завещано, а есть только
Ленин, Жиды и Пресвятая Богородица. А я - простой святой человек
русский. Жидов бить иду и через это России даю благодать. И имя
мне - Валерий Константинович Ульянов-Растрелли.
- Правда ли, что апокалипсис грядет, и земле Русской пиздец
настанет? - продалживал допытываться Малахов.
- Будет погром великий. И пиздец будет. И великая сеча с жидами.
Ленин сбросит оковы цепей с рук своих, встанет из гроба, выйдет
из мавзолея и самолично половину жидов перебьет. Много русских в
той войне поляжет. Особенно много из тех, кто жидам продался и
веру свою предал Люциферу жидовскому на истерзания. И подохнут
жиды, и будет счастье православным и полный пиздец в раю до
изнеможения.
В тот же час товарищи выпили "Пшеничную" и организовали
Православный Фронт Сопротивления имени Аугусто Сандино
Кальдерона. "Сандино в Никарагуа революцию делал", - пояснил
Валерий, - "Жидов бил.". Усомнились в его правоте Малахов с
Остаповым и вопрошали, можно ли думать, будто и в Никарагуа жиды
есть. Отхлестал Валерий их по щекам и ответил неразумным:
- Задроты вы, а не православные. Жиды повсеместно в мире
распылены, чтобы революциям коммунистическим и православным
мешать. Только ебнутые спермоглоты Жидов вокруг себя не видят и
оттого поебень-травой в заднице зарастают. А Сандино - он все
видел, не мудак был, и в земле Никарагуанской почин заложил
Жидов стрелять, а прочие православные латиносы почин
антижидовский подхватили. Сейчас в Никарагуа - счастье, а мы в
дерьме жидовском сидим.
Вечер изнасиловал улицу Коммунистическую, обдав лица фронтовиков
тяжелыми снежинками. "Жиды зиму напускают. Мешают учреждению
Православного Фронта", - думали они и ушли в подъезды. В
подъездах было тепло. Православные коммунисты крали тепло под
пальто и почти согрелись. Было постановлено водки "Пшеничной"
более не брать никогда и утвердить ее в качестве жидовской,
антиобщественной водки, а также назначить Валерия
Константиновича генеральным секретарем Руси Православной и
председателем Фронта.
В полночь Валерий распустил подъезд и отправился к дому спать.
Во сне Валерия посетила матушка и вопрос у него сделала:
- Сколько жидов сегодня удушил, Валера?
- Не убил сегодня жидов, зато Фронт сотворил - оплот вселенского
православия.
- Заебалась я, Валера, над тобой знамения вершить. Последний раз
тебе уши глаголом чищу: иди и бей Жидов.
И исчезла Мать Великая. Валерий чистым сном успокоился.

На другие дни не мог Валерий жидов убить. Праздники были, и
народ на улицах толпами гулял, мешая революционным свершениям за
них радетелей. Вышел в подъездах разговор про Жидов.
- Валерий Константинович, а американцы - жиды? - истину узнавал
Остапов.
- Напрочь. Все жиды. Предки их на чемоданах сидели, а страны
Израиль не было. Америка суть жидоприемником была. Являлись там,
правда, и хорошие люди - Хэмингуэи и Стейнбеки прочие. Тоже
Жидов ненавидели и письма в защиту концлагерей писали. Но их
мало было, а жидов много. Так и жили. В тотальном, блядь,
жидовстве. Мы это жидовство ядерным боезапасом искоренять будем,
как Пресвятая Богородица благословит. А пока Малую Революцию
вершить будем. Топорами.
Далее ехали на электротранспорте вдоль светлой церкви и выше. В
улицах шел снежный дождь. Глаза трамвая плакали, искажая.
Валерий спал и видел Жидов. Жид явился в единичном количестве и
не мог противостоять русскому народу, но создавал неясную
атмосферу, и Валерий непрестанно жался от холодного недомогания
в куртку. Ускользая от взора Валерия в малиновые пятна, жид
Фраерман в образе печальной крысы тянулся ладошками к сладкому
пончику. "Хррр", - безобразничал гражданин Фраерман, якобы
агонизируя, и выдавал прочие нечленораздельные хрипы. Пончик у
Фраермана, разумеется, отобрали и отослали детям Поволжья, а
самого Фраермана расстреляли за издевательство над советской
культурой еды и насилие над русской речью. Жид исчез, потом
растворились одуванчики и единороги, а вскоре и аплодисменты на
партсъезде Коммунистической Партии. Вращались орды солнечных
свастик. Трамвай шел к десятому мартовскому дню.

Дверь открывалась девушкой. Девушка была худа и красива. Имя ей
стало Даша Гребен. "Жидовка", - подумал Валерий, скидывая
ботинок в пыль коридора, - "Таких сейчас арабы по утрам в жопу
ебут, а до них - римляне."
В комнате было по-жидовски уютно. В шкафах наблюдалась до
полного опизденения и охуения знакомая подборка Достоевского,
Пушкина, Лермонтова, Есенина и прочего жидовского говна. Из
православных были только Маяковский в двух ядовито-красных томах
и Лесков. Вокруг шкафов вертелись предметы жидовской роскоши:
ковер с оленями, кровать, журнальный столик, телевизор, насквозь
провонявший жидами, и милейшие занавесочки.
- Открывай водяру, - породил слово свое Валерий, - Даша, вы же
пьете водяру?
Остапов водку лил по стаканам, пил ее первый и, как обычно,
рыгал громко. Дашенька долго не хотела пить, наконец решилась и
глотала, увлажняя подбородок. Все закусили. Потом начали курить.
Курили долго. Остапов рыгал. Комки жижи подступали к горлу
Остапова и сотрясали тело его. Остапову не хотелось убивать Дашу
- ему хотелось предать Революцию и ебаться с Гребен. Он был
просто хуеплетом в эти минуты, но страшился пиздюлей от Валерия.
"Вскрывай ореховый живот, медлительный палач бушмена...", -
вспомнил жидовские строки Остапов и ушел блевать.
- Андрей очень долго блюет, - сказала Даша и ударилась головой о
топор.
Мир раскололся надвое и из него вышел сок. "Так трагично", -
подумал Валерий, бросаясь топором в линолеум, - "Так трагично и
нечистоплотно". Он взял со стола водку, сковырнул из миски
салат, налил и выпил. На кухне рыдал Остапов. Сознание его
затемнялось рвотными позывами, когда сосредоточенность превыше
всего. Валерий вошел в кухню с салатом.
- Блюешь, кобеленок?
Остапов оживленно блевал. С каждым блевком он исходил жидким
страданием. Глаза его слезились.
- Представь себе, Гребен умерла от топора, - подверг Остапова
сообщению Валерий, - Если не веришь, можешь сходить в комнату и
увидишь ее, возлежащую на полу. Она совсем голая.
Остапов откинулся на спинку стула и опять прослезился.
- Я любил Дашу, - смалодушничал он.
Валерий положил теплую руку на плечо Андрея и понимал его:
- Отныне будешь дрочить на портрет Сандино. Это в общественном
смысле значимые сексуальные отношения, истинно революционные. Во
имя правды и социальной справедливости тебе предстоит убить еще
много хорошеньких девушек с неблагозвучными фамилиями. Готовь
себя к подвигу быть человеком, а не скотом. Твоя рука должна
привыкнуть к топору Революции.
- Так ведь не могу я их... топором.
- И не надо. Будешь душить проволокой. Ямпольского, например,
соседа своего.

Темное коридорничество Анны Тимофевны длилось многие лета и пять
месяцев, вплоть до юбилея Октября. "Ах", - сказала Анна
Тимофевна, но не потому что испугалась тени, осевшей в паутинах,
а просто так, от души и общего старческого недомогания. Паутин
она не боялась и даже весьма запросто поедала с них пауков.
"Представьте, я бледна", - сказала Анна Тимофевна пыльному
зеркалу и обнажила челюсть. Она считала себя девушкой, более
того, красивой, более того, лесбиянкой. В шкафчике она хранила
грязное полотенце, обмылок на банный день, залежалый с
позапрошлой осени, маленькое зеркальце и (о чудо!) невероятную,
вкусную, пахучую тарелку борща. Анна Тимофевна зевнула,
окрестила сальную щеку и прошоркала к шкафчику. Повозив пальцем
в борще, она выудила из него сгусток, принюхалась и кинула на
пол. Тарелка укрылась полотенцем, дверца хлопнула. "Пора бы уж и
Ванечке", - подумалось вдруг Анне Тимофевне, - "Пора бы уж, да".
Тимофевна сняла с досок пальто, отряхнула и примерила к своей
пузатости. "Нет, не я", - решила она и сложно обдумала аборт.
"Хватит и Ванечки", - вздохнула Анна Тимофевна. Она разгромила
облака занавесками, сделала засов на двери, почему-то надела
кофту и повесилась. По щеке Анны Тимофевны истекал борщ.
Паутинка прилипла к струйке и оттянулась к кружеву на потолках.

Стол оконфетился обертками. Испражненный из них шоколад тянулся
ко рту Сергея. "Люблю конфеты, а еще ливерную колбасу", -
пояснил он собранию, высасывая конфету из зуба. Валерий
утомленно ел зимнее и рождал мысль о педерастах. "Не место им в
православном обществе. Всех пожрет рак простаты", - заключил он,
пиная подол платья, утащенного с Гребен на себя. Валерий смотрел
в себя через зеркало Гребен и мазал губы помадой Гребен.
- Ты непохож на педераста, Валерий, - заметил шоколадный
Малахов.
- Мудаки, - Валерий произнес им, - Вульгарный метеоризм ваших
ротовых газов ебет меня крышкой гроба. Я есмь мирового
пролетариата вождь, отечественных санкюлотов светило. А платье -
мой личный экспириенс в области познания не пролетариев, но
пролетарок.
Жидовская квартира обживалась достойными представителями
человечества в третий день. Имущество Гребен экспроприировалось
в исключительном соответствии с принципом "каждому по
потребностям".
- Душок-с будет, - опознал день Малахов, зевая, - Хоронить
покойницу надо.
- Ну, в церковь мы ее везти не обязаны, - снебрежничал вождь
пролетариата, - Отнесем в песок. Не век же Даше у нас в ногах
путаться.
- Лучше расчленить. По телевизору завсегда покойников топором
расчленяли.
- Греховно отягощать топоры всуе. Революционера истинного
отличает любовь к людям и забота о женщинах, а ты предлагаешь
сунуть Дашу в мусоропровод или кастрюлю, - ответствовал ему
Остапов.
- Заступник, бля. Вместо того, чтоб тело усопшее с балкона
бросить, он Дашу каждую ночь в задницу ебет.
- Врешь, сука. Она уже зеленеть начала.
Вызревал внутрипартийный кризис. Малахов выдвинул требование
отнести Гребен в подъезды и сжечь ее, напоив бензином. Остапов
бил его в грудь, ревел матом и проливал водку на штаны. "Ну кому
она мешает", - орал он в ухо, - "Ну кому? Пусть себе на диване
лежит. Не нравится, так принеси одеяло, укрой - вот и нет
покойницы." Еврейский вопрос разрешился к вечеру, миром и
водкой. Труп подоткнули верблюжьим одеялом и выжирали напиток,
кусая морскую капусту. Ночью Малахов с Остаповым пьяно прыгали
по дивану, гогоча вслед Аэропланам Somebody To Love. Окурки
падали на одеяло.
Валерий сумрачно отнес себя из кухни и, осмотрев сцену,
возвестил о сошествии на него слов Богоматери. "Повелела водкой
причащаться и покойницу поминать", - уткнулся он в стол. Малахов
и Остапов истово перекрестились.
Рассвет упал на головы людей. Малахов заснул на Даше, потом
долго и неудобно вертелся. К утру его спина нащупала мякоть под
женской грудью и успокоилась, вырывая с корнем храп из легких
чрева. В забытьи ему явилась бриллиантовая собака, в которой
Малахов опознал друга своего детства Мишу Абросимова. Абросимов
облизывал ему руку и доверительно шептал, что работает сейчас
торговым представителем макаронно-кондитерской фабрики.
Принципиально нечистоплотный Остапов свернулся у тазика. Ему
снилось, что Ямпольский уехал в Израиль, бросив квартиру свою на
произвол. Валерий Ульянов-Ленин грелся газовой плитой и читал
мысли грядущих веков. Покой наслаждал его.
Днем вспоминали Дашу Гребен. Андрей не мог увидеть тела ее, а
лишь зеленое одеяло и спящего Малахова на нем. Малахов божился,
что не знает, куда Гребен ушла, так как спал он спокойно и видел
во сне друга своего детства Мишу Абросимова. Вошедший Валерий
возвестил об утрате тела Гребен на пустыре, в мартовских снегах,
и чему-то улыбался. "Он съел ее. Сначала убил, а потом съел", -
психовал Остапов. "На что только позарился", - весело
подзадоривал Сергей, - "Спал я на ней, знаю! Одна гниль, да и
только". Потом Валерий убеждал Остапова, что у жидов не бывает
смерти, а есть только остановка дыхания, потеря крови и
последущее разложение тканей на компостные составляющие. Валерий
отпаивал друга водкой и хлопал по спине: "Не бойся, Андрей,
будет вскоре тебе новый труп. Чем тебе Ямпольский не труп?".


- Абакан.
- Нижневартовск.
- Киров.
- Бля, ебало мохнатое, какой в пизду еще Киров? Пять раз уже
как Киров.
- Тогда Кирово-Чепецк.

Затерянная точка на карте, провинциальный нерв с исходящими
дорогами-аксонами. Где ты, старик Ямпольский? В какую глушь
занесло твои ноги со вздутыми венами? Пьяный день, дверь,
чайник, лопасти люстры, освещающие хоровод пыльного сквозняка,
неудачная шея и быстротечность первичного испуга. "Дрррынь", -
сказала люстра под сапогом. "Чемодан, вокзал, Израиль". Нет,
определенно не Израиль, а всего лишь кирово-чепецкие харчи на
шее любимого сына Альбертика. Ах да, разрешите представиться,
Альберт Венедиктович Ямпольский! Между прочим, интеллигент!
Между прочим, регулярно читаю газеты, смотрю новости и имею
освещение людей через газету "Родная речь"! Между прочим,
никогда не получал за это в морду! А зря, недобитый вы наш
еврей, зря. Ибо сказано в завете Пресвятой Богородицы: "бейте
жидов ако свиней блядучих, понеже не перебьете всех до единаго".
Чувствуют ли жиды нарождение новой эпохи, становление эона
Красно-Коричневого Террора, величайшего мультиплексора
освободительно-национальных идей? Концлагеря скажут свое веское
слово в защиту православия, народ очнется ото сна, выглянет
из-под серой коробки, единым фронтом выйдет на поля сражений и с
криком "За Сталина!" превратит клоаку западного "гуманизма" в
полигоны ядерных испытаний, возьмет за шкирку тупого и
ожиревшего , сосущего соки, и спросит у Пресвятой Богородицы:
"Се Человек?". И ответит словом она, и будет в Чистилищах
ревизия и сокращение штатов. Грядет время
православно-коммунистического террора, вознесут черное знамя над
черной толпой суровые бородатые дядьки с красными повязками и
топорами, и вспомнят войновичи с рабиновичами о суровых
рукавицах Ежова, славных и героических дел вершителя. Не от ебли
трясутся в своих постелях ямпольские, но от панического страха
за награбленное, выпитое, выжранное, удушенное и обосранное во
унижение народа-колыбели, гордых гиперборейцев с заснеженных
просторов Недосягаемой Ультимы. Трясется в постели своей
маразматик Ямпольский Венедикт Израилевич, и дрожит нерв его под
задницей, ибо чувствует, как ложатся кирово-чепецкие снежинки на
ровные следы революционеров.

На территории, непосредственно прилежащей к сельскому кладбищу,
копошилась на снегу собака, распластавшись огромной мохнатой
задницей по белой земле. Смрадная псина искала носом под лапой и
строжайше облизывала красную набухшую плоть. Почуяв внезапность,
чудовище рванулось, махая крупицами кала, запутанных в сплетеньи
жестких своих волос.
Снеговал глыбился вдоль тропки, уступая нищему, восседавшему на
ящике. "Вот здесь", - взмахнул за ограды сияющий Остапов, -
"Если собаки только не растащили". Троица прошла к свежему
деревянному кресту. Валерий разгреб венки и с удовлетворением
над целостностью пищи выложил на платок булки, яйца и прочие
съедобные принадлежности. Малахов вытащил из куртки пузырь.
- Помянем покойничка, - молвил он и опрокинул первый.
Кусали хлеб. Валерий приподнялся.
- Не все же памятники взрывать, - пояснил Валерий, бережно
поправляя венки.
Собаки бегали недалеко. Ветер стих, всем стало хорошо и
затуманенно. Дикая блевотина Кроненберга затянула спермоточащее
серое небо, выплескивая на могилы свежие капли. "Ваше последнее
желание?", - спрашивал жида Остапов, доставая из брюк
револьверное жало. "Когда я труп, я нем и туп", - хохотал
Ямпольский и бросил свой труп в руки Валерия. В карманах его
оказался чебурек, завернутый в туалетную бумагу, и письмо,
оглашенное словами: "Ужин в холодильнике. К обеду не жди. Целую,
Венедикт".
- Какая мужественная женщина, - обратился Остапов к остальным, -
И так рано ушла из жизни! Вероятно, сердечный приступ. Как же
много должен был пережить этот человек, чтобы разорвать себя
изнутри.
- Ты сделал во мне отверстие. Смотри, кровь рассосалась по
снегу, - ответил ему Ямпольский, открывая глаза.
- Не ерундите, дедушка, - успокоил Валерий, - Никто вас не
убивал. Расстреляли за антисоветчину, да и только.
- Что же делать мне теперь? Я неподвижен и, вероятно, замерзну
здесь, вне сознания своего лежа. Трупный яд отравит меня, а
собаки оторвут руку и пожрут на глазах моих.
Ямпольский заплакал, орошая набухшие подглазники.
- Нам, гестаповцам, Венедикт Израилевич, по хуй на ваши
проблемы. Спите с миром.
Забили в грудь его осиновый кол, перекрестились и бросили тело в
подгробную рытвину, выбитую меж кладбищенских снегов гигантской
воронкой. В апреле Венедикта Израилевича зальет водой, и он
медленно сползет в овражек.

Счастье - это пистолет. Винтовка. Пулемет. Но всего лучше,
конечно же, ракета с ядерной боеголовкой в кубинских шахтах. Она
несет гуманизм, порядок, справедливость, равенство и главное -
Счастье. Ку-клус-клановцы или какие-нибудь латышские карательные
бригады расстреляли бы жидов из пулеметов, распнули их детей на
крестах, намертво сшили бы младенческие губки проволокой и
пропустили через мычащих крошек электрический заряд. На глазах у
матерей. И это было бы правильно. Но ку-клус-клан пропах конским
потом, библией и жидо-американским бытом. У них нет ядерной
бомбы. А у нас есть. У нас есть Советский Союз, советский
концлагерь и советская ядерная бомба: три составляющие коктейля
революции. В одно восхитительное утро на островах Тихого океана
(на Мадагаскаре, в Бразилии, в Сибири) проснется нежный ребенок,
посмотрит в небо и умрет. Взорвутся тела стариков и беременных
женщин, тунеядцев и трудоголиков, пьяниц и трезвенников,
работников общепита и трамвайных кондукторов. Самые глупые
скроются в подвалах. У них выпадут волосы, зубы, загноятся
глаза, ротовая полость и мочеиспускательный канал. Самые
сознательные выйдут на улицы с воздушными шарами, флагами и
барабанами. Они поздравят друг друга и бокалом шампанского
отметят наступление новейшей истории. Новый Изерли и воскресший
Суини откроют бомболюки и сбросят холодное металлическое счастье
в миллиарды улыбок и гримас. Революция не будет страшной - она
будет свершившейся. Ядерная тотальная война сократит время -
годы, века, тысячелетия. Обратятся в прах египетские пирамиды,
мавзолеи и Великая Китайская стена. Мегатонны и мегатонны книг,
картин и скульптур исчезнут в пыль, которая осядет на костях их
творцов и почитателей. Выгорит денежная масса. Рухнут
супермаркеты. Выживут единицы из миллионов. Они будут равны,
счастливы и справедливы.

Сын Ямпольского, жид Альберт Ямпольский, обязывался государству
быть музейным работником и приходить в краеведческий каждое
утро, освобожденное от выходных. "Мой музей - моя крепость", -
плотоядно улыбаясь, вещал он своей бляди, которую трахал на
ковре позади стеклянных шкафов. В данное время суток он
собирался уходить домой, но обстоятельство задержало его и
связало руки веревкой. Альберт был нещадно бит и посинел.
- Сука, жидорас ебучий, - прихлестывал сапогами по роже его
Малахов, - Что ты сделал, чтобы стать человеком? Отвечай,
червь.
Стеклянные шкафы покачнулись и защелкали челюстями ископаемых.
- Ты дрова рубил? - укоризненно спрашивал Валерий.
- Рубил.
- А печку топил?
- Топил.
- А воду носил?
- Носил.
- А тесто месил?
- Месил я тесто, месил.
- А дерево свое ты посадил? - злобно клевеща зубами,
допытывался Остапов.
- Не посадил.
- Сволочь! - воскликнули Малахов с Остаповым, заливаясь
багряными неврозами.
- Отдавай руку, скотина, - обратился Валерий и ласково озлобился.
- Зачем вы оторвали мне руку? - удивился жид, суя заворот кишок.
- Ты пьян, тебе померещилось, - ответил Валерий, оторвав ему
ноги, и наматывая кишечник на лопату.
Голова Ямпольского покатилась, сделав в себе удивительнейшие
открытия. "Это что, не революция?" - кричал, нагнетая воздух,
Остапов и кидал в корзины грязное белье. "А это? Это по твоему
не революция?", - срывая бельевые веревки, надрывался он.
Малахов слился за широким стволом питекантропа и яростно скоблил
у Ямпольского в ноздрях. Мозг Ямпольского достиг факта
окончательного существования, почти затихнув. Наконец, чуждое
усилие обернуло голову вновь и подбросило ее к стене. Все
остановилось.
- Не человек ты боле, не человек, - подытожил Малахов и
вытряхнул останки туловища в ведро. Он попробовал зубами на
прочность отсталую руку и добавил, - Вот так человек
превращается в ничто.

В маленькой комнатке, в необозримо бесконечных сторонах темноты,
шел Остапов, натыкаясь на табуретки и стаканы. Рука цеплялась,
искала и нащупала труп. Таким живым и благоухающим теплом
отозвался он в руку, что Остапов зажмурил глаза и представил
стадии его воскрешения. Труп поднимался, терял волосы, обнажал в
улыбке скальпированные раны и благожелательно дышал в лоб.
"Даша?", - несмело спросил Остапов, сжимая зебровую руку. "Даша,
Даша", - учащенно бил он словами и бешено тер пальцами по
мертвечине. Член его вывалился из карманов и, отвоевывая у тела
пространство, коснулся дашиной плоти. "Я здесь, чтобы
позаботиться о тебе, девочка", - шепнул Остапов. Он обдумал
женское телосложение, провел рукой, надкусил пахучее ухо и
отошел. Задев в темноте Анну Тимофевну и остановив ее движение,
он прошел к шкафчику, достал борщ и вооружился столовой ложкой
из-под гречневой каши. Напевая нечленораздельное, Остапов
протанцевал вдоль комнаты, увернулся от грудастой груши и приник
к телу. "Кушай, девочка, кушай", - тяжко дышал Остапов, - "Если
не будешь кушать, умрешь". Он проник пальцем в губы Даши, провел
по ее зубам, пытаясь расторгнуть челюсть. Через две минуты он в
исступлении колошматил по зубам ложкой. "Открой рот", - сорвался
на крик Остапов. Он с размаху ударил труп по правой щеке, затем
по левой. Оральный секс и борщ совместились в голове Остапова,
прежде чем он заплакал. Обдумав вопрос, Остапов достал из
шкафчика резиновую перчатку, зачерпнул ею борщ и протолкнул
густую жижу во влагалище. Накормив Дашу, Остапов лег на нее и
прижался ухом к груди. Иногда ему мнилось биение.

"Жиды идут!". Это ли не вопль утомленного человека? Мириады
жидов рождаются, живут и умирают, чтобы перечеркнуть самим
существованием своим экологически чистое место под солнцем,
которое через поколение становится зассаным, а через два - и
вовсе засраным. Флаги жидов пестрят лентами, триколорами и
звездами. Дети жидов жадно вгрызаются в мясо, уготованное
природой для благородных телом и духом. Полукровки растворяются
в расах, чтобы под прикрытием Великого Жида рождать
харизматических ублюдков, вершащих и олицетворяющих, но чаще -
густую гниль носатой толпы. Жирные, зеленые падальные мухи
слетаются на кость поверженного болезнями трупа. Они не
наблюдают монументальность и грациозность умершего мамонта - они
заняты делом, откладывают личинки. Мамонты ждали снегов. Мамонты
вымерли. Ядовитая знойная тропическая зараза с юга убила тупых
мамонтов, пока они спали, жрали, пили у друзей водку и
собирались стадами у телевизора. Мамонты не владели топором и
зубилом - они были большими и глупыми. Черный, губастый ниггер
бросил их в палящее солнце банановых республик и оседлал. Тухлое
мясо должно быть брошено в топку. Топор, занесенный над
гидрой-шизофреником, должен опуститься. Человек, умеешь ли ты
быть человеком? Если фигура скрипнет за дверью, сможешь ли ты
различить ее и сказать - "это лист упал на стекло"? Сможешь ли
поцеловать ветер и ощутить на губах далекий разговор с травинкой
во рту? Сумеешь ли отпугнуть тень свою от тени Великого Жида?

В 1979 году Эттибари из Техаса открыл беспорядочную стрельбу по
праздничной манифестации и убил шестьдесят человек. Перед этим
он закричал: "Что это за общество? Предатели!". Памятников
Эттибари не существует нигде в мире. Эти памятники - в наших
сердцах.

Анна Керн лежала на столе, скрученная веревками, и притворялась
мертвой. Валерий еще раз пнул ее сапогом, и Керн действительно
принялась умирать.
- У вас злоба на лице, - выдохнула она, делая над собой труд.
Валерий отогнал злобу с лица. Он уже давно не улыбался. Пять
минут смеха заменяют пять минут жизни, считал он.
- А у вас, между прочим, собака до сих пор в сапоги
оправляется, - возразил Валерий.
- А у вас фамилия смешная - Погребальников.
- А у вас Пушкин умер, - сатанея, зашипел Валерий и плотнее
затянул удавку.
- Неправда, я его горячим молоком выхаживала.
- По усам текло, а в рот не попало, - еще более освирепел он.
- Тише едешь - дальше будешь.
- Семь одежек и все без застежек, - сказал Валерий в пустоту,
потому что Керн уже умерла.
- Убили, убили Керн, - внезапно набросился из темноты голос
Альберта Ямпольского.
- А вы откуда знаете? - спросил Валерий, - Вы же Ничто. Вам
даже разговаривать возбраняется. Против вас законы Ньютона
работают.
- Я разговариваю на языке Внутренней Совести.
- Не смешите. Аннушка намотала ваши внутренности на лопату. Раз!
Сейчас ваши внутренности пожирает собака Аннушки. Два! Значит,
нет у вас никакой внутренней совести. Три! Вы - бессовестное
Ничто. Четыре!
- Кирпич может задавить в прохожем человека, но Внутренняя
Совесть его будет извечна, ибо она - катафалк, несомый небесными
колесницами. Прислушайтесь. Вы слышите? Слышите, как гремят
катафалки, несомые небесными колесницами?
Валерий выглянул в окно.
- Вздор, - сообщил он, - Это хоронят Анну Керн.
- Ее Внутренняя Совесть появится здесь с минуты на минуту. Я
уверен.
- У Керн не было совести. Она заставила поэта плакать.
Валерий сел на подоконник и закурил. В окне стояла погода.
Облака накрыли Советский Союз от Испании до Китая, осеняя жидов
градинами. Жиды прятались в зонтики и бежали в бомбоубежища. Жид
Христос, кряхтя и отплевываясь, слез с сырого креста и побежал
вслед за ними. Фальшивые усы его отклеились. Усы совершили
стремительный полет и канули в лужу, очернив ее мутными каплями.
Святой Растрелли изволил гневаться.

"Кошечка с блюдца молочко лакала. Лакала, лакала, да и померла",
- гнусавила сказку Анна Тимофевна. Ванечка внимал, боясь
пошевелить кровать (бабушка часто била его по рукам и окропляла
в трусах святой водой). Анна Тимофевна уродилась доброй
женщиной, но с привычками. Она любила впадать в эпилептические
припадки, сморкаться в окно и тыкать Ванечку в горшок,
приговаривая: "Не ешь говно. Не ешь говно." Ванечка плакал,
просил о прощении и умолял почитать сказку. Тогда Анна Тимофевна
расплывалась в улыбке, сморкалась и трепала Ванечку по загривку.
"Соскучился ли по бабушке?", - радовалась она и выливала на
Ванечку обилие стариковской нежности. Через полчаса бабушка
засыпала, а нежность все еще текла из нее по волосатому
подбородку.
Ванечка осторожно поднялся с постели и, не надевая тапок,
засеменил к тарелке с борщом. Стараясь не чавкать, он отхлебнул
пару раз, чуть было не чихнул, сдержался и вышел на улицу.
"Ночь", - подумал Ванечка, глядя на звезды, и оказался прав. На
востоке алела Необыкновенная Звезда. Она светила ярче остальных
- бледных и немощных. Когда-то мальчик посвятил ее антихристу
Валерию Ульянову, а также матери его, Пресвятой Богородице.
Звезда навевала ему мысли о грустном, но приятном, чаще всего о
смерти. Он сочинял стихи. Днями назад Необыкновенная исчезла. В
газетах сообщили, что взорвана телебашня. "Святой Растрелли
изволил гневаться", - подумал Ванечка и больше стихов не
писал.
Выйдя за калитку, Ванечка голышом отправился к кладбищу.
Кладбище каждую ночь манило его, ласкало во сне щупальцами
крестов. Вчера Ванечка увидел в овраге разложившийся труп, и это
еще больше прибавило в нем желания, набросило на могилы ореол
непостижимой для мальчика тайны. "Могу ли я стать для
кого-нибудь трупом?" - думал Ванечка, спускаясь в овраг. Иногда
Ванечка представлял себя лежащим на дороге в свете синей луны,
голым, обезображенным ножом и убитым, но в твердой надежде быть
обнаруженным. Ванечка раздвинул хвою, мягко просочился в холод
ели и улегся в гроб. "Я покойник", - думал Ванечка, - "Я совсем
покойник."

Все историки были жидами. Этот общеизвестный факт не поставил в
тупик даже Остапова. Новейшая, постмиллениумная история должна
вершиться не в ворохах лживых бумаг, а под дулом пистолета. И
пистолет непременно должен выстрелить. И непременно убить. Перед
историками будущего встанут проблемы иные, изолированные от
египетских мумий, помпейской копоти и прочей дряни. Убивать
быстро, но гуманно или мучительно, но медленно? Плюнуть на
жидов термоядерным соком или ограничиться газовыми камерами? Не
народы должны идти вдоль истории, а история по народам. Кто
виноват? Жиды. Что делать? Стрелять без предупреждения.

Ванечка лежал в гробу и смотрел в небо. Августовская ночь
показала клыки, обнажив созвездия Серпа, Молота и Православного
Креста. Выли собаки. "Ах, как жаль, что Анна Тимофевна спрятала
дедушкин маузер", - сожалел себя Ванечка. Ванечка рос умным
мальчиком и знал, что ему делать с маузером. Он перевернулся
набок, уловил движение и поймал в руку бабочку. Невероятно
желтая, бьющая в глаза, она трепеталась, щекоча руку. Ванечка
прислушался к ее крыльям, поцеловал их и разжал ладонь. Он
смотрел на нее, летящую в пересечение елей. Потом Ванечка умер.
На исходе звезд одинокий, темный человек оторвался от
неопределенности кустарника и слился с гробом. Он повалил голову
вниз и нежно поцеловал мальчика в губы. Мальчик был теплым.
Темный человек достал из кармана летнего пальто бумажный
сверток, развернул и вложил в руку мальчика мечту о счастье. Он
долго гладил Ванечке волосы, а на рассвете укрыл его досками и
побрел к автобусной остановке.