Дмитрий Мурзин. Стихи, часть 3.

Дмитрий Мурзин. Стихи, часть 3.




Мне стыдно вспомнить почему-то...

Мне стыдно вспомнить почему-то,
Хоть красным выделяй строку,
Как во дворе литинститута
Давал начало ручейку.

Не позаботившись о тыле:
Припёрло так, что прямо край!
А за спиной окно открыли…
«Что он творит! Ах, негодяй!» -

Сказал мне в спину ректор Есин.
И тут же замолчал ручей.

Напредавал. Накуролесил.
А стыдно из-за мелочей.


Если надолго зажмуриться

Если надолго зажмуриться
Припоминаю, как сон,
Вечер, иркутскую улицу,
Ежика с грустным лицом.

Как дальше жизнь моя сложится?
Знать бы судьбу наперёд…
Девочка с ёжиком ёжится,
Трогать его не даёт.

Полночь. Четверг. После дождика.
Пива бутылку купил.
Помню какого-то ёжика
А о тебе позабыл.


Как будто нет дикого юга...

На севере диком,
Как будто нет дикого юга,
Пьём чай с земляникой
Под песни покойного Круга.
А после суровыми лицами
Падаем в клевер.
А Круга поём по традиции –
Север есть север.


Памяти Бориса Рыжего

На танцах в клубе, тыщу лет назад,
Глотали в туалете суррогат -
По кругу шла бутыль из-под кагора.
Кружились голова и потолок,
Меланхолично пел про островок
Товарищ Салтыков из группы «Форум».

Из клуба выйти, чтобы дрожь унять,
Курить в рукав, и на крыльце стоять…
За пойлом посланный, ни с чем пришёл Андрейка.
Разбилась лампочка, кому-то светит срок,
И в воздухе витает матерок,
И валенки мелькают в ритме брейка.

Вразвалку возвращаться по домам,
Где ужин с оплеухой пополам –
И виноват сынок, и нравы дики.
Свежо преданье, да мораль стара,
И музыки не будет до утра,
Пока Орфей не слезет с Эвридики.


Три строфы которые потрясли мир

Двое спят, заснув на полуслове,
Недоговорив, недошептав,
Переутомлённые любовью,
Пере-пере-пере-перестав.

За стеною замолчала вьюга,
Снег идёт в кромешной тишине,
Спящие в объятиях друг друга
Мирно улыбаются во сне.

Ночь прошла, и посветлело небо,
На пол тень упала со стола.
Он проснулся и ушел за хлебом,
А она проснулась и ушла.


Лестница на потолок

А кто ещё не задавал вопросов?

Порядок слов и беспорядок слов,
И местоположенье наших снов,
И чудеса и вербы на откосах.

Разведены супруги и мосты.
Костёр не разведён – сырые спички.
Открыть глаза и не закрыть кавычки.
Кленовый лист. Тетрадные кусты.

Пока мы были сами по себе,
Служил несчастным частным человеком:
Поленом, буратиной, дровосеком,
Писателем, верблюдом при горбе.

Вот мир, а вот сверчок, а вот шесток.
Страшнее человека нету зверя.
Я заблуждаюсь. Верю. И не верю.
И лестница ведёт на потолок.

Потом похмелье на чужом пиру,
Назойливо - не верите – проверьте –
Всё ерунада! Нет смерти после смерти!
Казалось бы я выиграл игру.

Всё Божий промысел, всё будет по судьбе,
С рук не сойдёт и криво выйдет боком
Мне кажется, что я хожу под Богом,
Молясь за тех, кто сами по себе.

….

Глаза открою в тридевятом сне:
Откосы, вербы, чудеса, дорога,
И Альтер-Я, не позабывший Бога,
Творит молитву о заблудшем мне


В глухой Сибири, где бродит лось...

В глухой Сибири, где бродит лось
И сладка вода родника,
Течёт и пробует на износ
Русло своё река.

Берега её утопают в песке,
Воды её легки.
Но те, кто живёт на этой реке,
Боятся этой реки.

Наступит зима, когда нужно зиме,
Льдом эту реку скуёт.
Никто из местных, в своём уме,
Не ступит на этот лёд.

Прощай рыбалка, рыбка прощай,
Не будет подлёдным лов.
Не тронется лёд, не наступит май -
Рыбак не покинет кров.

По небу крадётся, словно шпион,
Поздний зимний рассвет.
А по-над речкой – малиновый звон.
Малиновей звона нет.

Звон ненадёжных зимних оков
Пока не померкнет свет.
Лёд звенит, но ни рыбаков,
Ни конькобежцев нет.

Лёд звенящий, но хрупкий лёд,
Провалами чреват.
Система ходов, система пустот
Изрыли лёд наугад.

Система дыр и система нор.
Шаг ступил – и привет.
В этой реке есть рыба-шахтёр –
В других местах её нет.

Чёрна как смоль, с фонарём во лбу,
И с плавником-киркой,
Рыба-шахтёр, проклиная судьбу,
Ушла в лёдяной забой.

У местных с неместными вышел спор,
Как есть, – о природе вещёй:
Зачем нужна эта рыба-шахтёр
И есть ли она вообще.

Спор утихаёт, но лёд звенит,
И пацаны твердят:
Мол, рыба-шахтёр найдёт динамит,
И местные победят.


Вечернее размышление о собственном ничтожестве.

Выйдешь, в чём есть, из трамвая,
В воздухе пахнет грозой,
Светит звезда роковая
Ласковой бирюзой.

Выдохнет ночь, как живая,
В спину, листвою шурша…
Ходят по кругу трамваи
Мается в круге душа.

Светит звезда, остывая…
Будто бы над головой
Смерть, падла, как таковая,
Жизни, как таковой.


За окном - тепло сентября...

За окном - тепло сентября
Остаётся неделя, дальше
Всё известно, благодаря
Расписанию. Якоря
Нас удерживают от фальши.
От сомненья, что всё не зря.

Мы живём на овсяной каше
На любви, проще говоря.

На таком сволочном пиру
Поражение от победы
Отличимо лишь вопреки перу,
Капиллярной ручке, что я беру
И пишу, до и вместо обеда,
Утешаясь тем, что себе не вру.

Ты уедешь и я уеду.
Хорошо, если не умру.


Здесь небеса с таким отливом...

Здесь небеса с таким отливом,
Что можно бы сойти с ума,
Когда иду я сиротливо
И денег полная сума.

Я от сумы не зарекался,
А от тюрьмы Господь хранит,
Покуда жив, и в ритме вальса
Стучится сердце и горит

В глазах огонь почти что горний,
И пахнет скошенной травой,
Пока хожу я с непокорной,
И непокрытой головой.

Пока вокруг творится сказка,
В стране болот, в стране озёр...
Пока всё в кайф, пока всё в кассу!

Пока не выдохнул бобёр...


Треп и шокет. (Джоржу Бушу)

Желтеет пресса однозначно,
В Багдаде полночь и налет
И на Канатчиковой даче
Буш быстрой ножкой Буша бьёт.

Потом решает, как Всевышний,
Кому здесь жить и умирать,
И оправдания не ищет
Для этой бойни номер пять.

Под ним струя, но не лазури!
Нефть – шило, да война – мешок!
А он в пустыне ищет бури,
Как будто в трепете есть шок.


Искусственность дыхания рот в рот...

Искусственность дыхания рот в рот,
На выдох-вдох - чтобы трещали рёбра...
Ну, что же ты? Дыши, дыши, сынок!
Ну, что же ты? Дыши, дыши, урод!
Открыл глаза. Ну, здравствуй. Вечер добрый.
Теперь ты жив. Теперь ты одинок.


Выхожу один я, надо мною - Ни звезды, ни звука

Выхожу один я, надо мною –
Ни звезды, ни звука – ничего.
Я придавлен этой тишиною,
Пустотою неба своего.

И стою, не сытый и не пьяный,
Неподвластный, не познавший власть.
У судьбы – две язвы, три изъяна,
Слава Богу – жизнь не удалась.


Так и живём – ни слова в простоте...

Так и живём – ни слова в простоте,
Казалось бы: пора устать казаться,
Поскольку, так сказать, уже не двадцать.
Поскольку всё не то, и мы не те,

Какими нас прикинул на листе
Фотобумаги девять на двенадцать,
Фотограф. И опять не оправдаться.
И вот теперь в бездарности, тщете,

И страшной скуке мы стареем тут,
Не помня времена, когда любили,
Поскольку, извини, напрасный труд…

Здесь всё без вариантов – или-или:
Мы живы – нас уже похоронили;
Мы умерли, а нас ещё живут.


хочется лёгкого: рук твоих на загривке.

хочется лёгкого: рук твоих на загривке.
ветки черёмухи. теплого молока.
всё чересчур. букетик сирени, сливки,
и слишком тяжелые белые облака.

всё чересчур. я получил с лихвою,
гуще, больше, сильнее, невпроворот.
так чересчур, что кажется - я завою,
только с того, что зевота скривила рот.

то, что мне перепало – двоим хватило б
друзей и предательства, верности и измен,
сколько всего память моя вместила.
столько свободы, что кажется лучше плен.

вместо одной мне выпало две дороги,
я был идущим, то есть осилил их,
небо коптил за двоих, но зато в итоге,
смерти боялся больше чем за двоих.


Ты будешь в глаза смотреть.

Ты будешь в глаза смотреть.
Грустить и грызть карандаш.
Любить. Ничего не иметь.
Подписываться: "Ваш".

Зачёркивать. Рвать письмо.
Сжигать обрывки как мост.
Пить. Возвращаться домой
С запахом папирос.

Ты будешь мотать нить
На палец и алфавит.
На ус. И снова любить.

Она - делать вид, что спит...


Мы заполняем промежуток...

Мы заполняем промежуток,
А промежутка-то и нет.
Запоминаем время суток
В лицо. И выключаем свет.

Включаем слух и осязанье.
И сердце бьется в кулаке
В такт старой песне без названья,
Ты угадай, в какой руке.


Эта тема закрыта на ключ и прижата плечом.

Эта тема закрыта на ключ и прижата плечом.
Hа щеке влажный след вкуса угля и цвета помады,
Жизнь проходит стеной, манит водкою и калачом.
По утру воскрешая повадками гомеопата.

Может выживешь. Воздух глотая засушливым ртом,
Спотыкаясь на каждой согласной провоешь невнятно:
Если грянет мужик - суетливо окрестится гром
И отступит на шаг, и забудет дорогу обратно.

Жизнь ключом по макушке, но тему открыть не велит,
В голове буря-мглой, видно все же добрался до кружки.
Ключевое раненье врачует медбрат Айболит,
Hо микстура горит,
И имеет все признаки пунша...


Зритель просит. Твой выход. Увы. Ты теперь Леопольд.

А. Жестову

Зритель просит. Твой выход. Увы. Ты теперь Леопольд.
Выходи, подлый трус. Никому не нужна твоя дружба.
Зритель просит. Твой выход. И ты получил эту роль.
Дальше некуда. Незачем. И, слава Богу, не нужно.

Поднят занавес. Старт. В этой пьесе ты трешься у ног.
Високосно мурлычешь. Штурмуешь колени и руки.
Только с каждой победы тебе от ворот - кувырок.
Ты линяешь и пачкаешь шерстью то юбки, то брюки.

И пускаешься в искры с известным количеством вольт.
Но опустится занавес или опустятся руки...
Зритель встал и ушел. Ну а ты - навсегда Леопольд.
Вот и все. Будь здоров. Не мяукай.


Бессоница и Осип Мандельштам

В суставах хруст аттических солей,
Век-волкодав и он же век-заноза,
Такие нас трясут метаморфозы,
Что просто отдыхает Апулей.

Я – середина списка кораблей.
Египетская марка, четверть прозы,
Шум времени и Тютчева стрекозы,
Московский гной, воронежский елей.

Я смешан в рай и в ад и в Ленинград,
С военной астрой вышел на парад.
Я – камень, но не камень преткновенья.
И с головой, закинутой до пят,
В пустом восьмом трамвае невпопад,
Читаю вам своё стихотворенье.


Вот и всё. Я, видимо, мудрею.

Вот и всё. Я, видимо, мудрею.
С глаз долой - из сердца топ-топ-топ.
После нас - хоть идиш, хоть потоп.
Ни о чём, Есенин, не жалею.
Всё прошло, с овцы хоть шерсти клок,
До чего же, Боже, мне паршиво,
Водка три-девятого разлива,
Ночь. Фонарь, Аптека. Саша Блок.

Вот и всё. Я кажется мудрею
На глазах. Опять же с глаз долой.
Чайник закипит, подымет вой...
Пусть я от восторга околею.
Тридцать три - хорошее число.
Помнишь - очутились мы на бреге,
Что же ты молчишь, Пегас мой пегий,
Голову склоняя на крыло.

Что молчишь, как будто молвить хочешь,
И клюёшь сырое мясо дней,
Или снова думаешь о ней -
С кем она опять сегодня ночью?
С кем она? Опять приходит ночь,
Ночью музы словно кошки серы,
Чёрный человек из Англетера,
Может быть она родит мне дочь?


Из какого мы сделаны теста...

А. Мызникову.

Из какого мы сделаны теста,
Что живём в предвкушении текста,
И сбиваем с ритма квартал.
Под ногами зияет бездна.
Нам волненье зело плезно
Это знает всяк, кто писал.

Где-то пьют, мы в ту же минуту
Там где пьют, то есть тут как тута,
Чтоб талант утопить в вине.
Пусть потом нас пучит и плющит,
Но поэт обязан быть пьющим
В этой брошенной богом стране.

Нарезая стихи по кругу
Бросить женщину, кинуть друга,
Это всё, что может поэт,
Но не думайте, что нам сладко,
Мы до крови дрочим в тетрадку -
Семь измен на один сонет.


Нет, я не Байрон, но другим...

Нет, я не Байрон, но другим
Уже не быть и не казаться,
Как не хватай себя за жабры –
Не сможешь сдохнуть молодым.

А что мне вырвет Серафим,
За неуменье воздержаться,
За то, что тыкал в небо пальцем,
За грешный силлаботоним.

Поэт в России больше чем?
Чем думал о себе в экстазе,
В который раз – из грязи – в «квази»!
А муз набралось на гарем,
Поэт в России больше квасит.
И не печалит Вас ничем.


Ни вестей, ни гостей...

Ни вестей, ни гостей,
Ни друзей, ни собак.
Ни супруги в постель,
Ни рублей на кабак –

Ничегошеньки нет.
Ни любви, ни стыда.
Можно выключить свет –
И погаснет звезда.

И окутает мрак.
После дверь запереть.
Приблизительно так
Начинается смерть.


Жизнь изучая, как водится, без словаря...

Жизнь изучая, как водится, без словаря,
Мол до ефрона мне небезызвестный Брокгауз,
Так и лепи по слогам первый дар снегобря,
В белый ли свет, как в копеечку, без передышек и пауз...
И расставляй ударенья: что по лбу, что в лоб,
Так раззудись, чтобы сердце не чуяло боли!
В пятки душа ли, пешком под обеденный стол ли?
И босиком по прохладному полу топ-топ.

Полно печалиться, полно тоску горевать,
Перевести бы дыханье на летнее время,
Или в берлоге своей до весны почивать,
Не утруждая себя, быть как все или вместе со всеми.
Обледенела душа вот и скользок сюжет,
Вот уж и зимние сказки рассказывать мастер.
Снег королевы как сказочно белый фломастер -
Что ещё нужно для счастья, которого нет?


Жара № 2

Этим летом, говорят в народе,
Что-то невозможное в природе,
Пиво закипает в пищеводе,
Засыхает на лету плевок.
Вот уже вторую четверть часа
Умирает очередь за квасом,
Продавец похож на Фантомаса,
Разливает жёлтый кипяток.

Моряки, спасайте наши души,
Обгорает кожа, пухнут уши
И всё невозможней жить на суше,
Господи, пошли хотя бы тень…
Город в воду прыгает с откоса,
Небо выцветает, даль белёса
И без спички пыхнет папироса…
Перелетовать бы этот день.

На ногах – печные кроссовки,
Всё несвеже, липко и неловко,
Даже открывая газировку,
Суеверно говоришь «Сезам».
Враг-прогноз нам не сулит осадки,
Абрикосы жёлтые не сладки,
Солнца раскалённая облатка
Выжигает серые глаза.

А недавно в них зима катила,
Вьюга на стекле значки лепила,
И мороз, эпическая сила,
Был не лучше нынешней жары.
Хорошо хоть отступает ночью,
Мы с тобой переживём что хочешь,
Нам с тобой, в отличие от прочих
Наплевать на правила игры.

Нас ударят, ну а мы – как мячик,
Мы переживём все неудачи,
В том, что мы устроены иначе,
Нету ни заслуги, ни вины.
Солнце пробивается сквозь штору,
Подглядеть своим пытливым взором
Счастье невозможное, в котором
Мы с тобой опять уличены.


В старом кресле старый Бунин...

В старом кресле старый Бунин
Новый замысел лелеет.
Говорит: мол все там будем,
Пишет "Тёмные аллеи".

В новом маленьком рассказе
Много воздуха и солнца,
Всё, что он придумал в Грассе
Нас сегодняшних коснётся.

Героиня роковая
Никого не пожалеет.
Бунин пишет, Бунин знает
Есть ли свет в конце аллеи...


Возвращение в привычную кухню...


Возвращение в привычную кухню
(Три недели - как несколько лет)...
Как некстати обои пожухли,
Полиняли, утратили цвет...

Как не в такт заурчал холодильник
Из угла. Аккуратно, как вор,
Не идёт, а крадётся будильник,
И течёт, словно кровь, разговор.

"Уезжала?" - "Нет, не уезжала..."
"Приходил?" - "Нет, он не приходил..."
Только лампа горит вполнакала.
Только кто-то ножи наточил.


Я помню чудное... Беспечен...

Я помню чудное... Беспечен
И два не чудных я забыл...
Придёт февраль, наступит вечер
И серафимый шестикрыл
Нас разберёт на чёт и нечет.
А февраля и след простыл...
И нам оправдываться нечем,
И незачем. Я Вас любил
И (даже!) обнимал за плечи...


Замалюю грехи. Как медуза всплывёт Архимед.

Замалюю грехи. Как медуза всплывёт Архимед.
С криком «эврика» - мол «эвридей» я имел Эвридику.
Челобитная мордой об стол, выбирая момент,
Шито белыми нитками и приснопамятным лыком.

Не найдя полотенце, сквозь азбуку и альфабет,
Мокрым щупальцем шарю, как ёжик в известном тумане,
Раздвигая волну, архимедленно, как Архимед,
Как Марат недорезанный я вылезаю из ванны.


не нарушая ритм сердцебиенья

не нарушая ритм сердцебиенья
жить сотню лет - и более того -
быть флегматичной притчей во языцах,
и умереть опять в своей постели...

как будто бы мы этого хотели,
и исполняли пантомиму в лицах,
за водкой выходя из берегов,
и плакались, что не стоит мгновенье.


Стихи про питер, Блока, и презервативы...

Весна любого человека
Случайно сделает счастливым.
Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.
Я. Вышел за презервативом.

Живи хоть в двадцать первом веке,
Бог весть, наверное - жестоком…
В дежурной питерской аптеке
Я занял очередь за Блоком.

И я уже не помню даты.
Наверно это и не надо…
Но Блок купил со вкусом мяты.
А я – со вкусом шоколада..


На живца живописец бежит.

На живца живописец бежит.
На ходу ищет нужные краски
Над палитрой своей ворожит.
И грунтует холсты, и с опаской

Поправляет зеленый берет.
Чешет за ухом новою кистью,
И рисует свой автопортрет
Как рисуют опавшие листья.

Совершает намаз ли, мазок,
Размышляя над шеей и ухом,
Чтоб читалось в глазах между строк
Толи скорбь, толь величие духа...


Спиной к спине спины не увидать (полуоптимистическое)

Спиной к спине спины не увидать.
Инверсия устойчивых понятий
Нас заставляет не предполагать
Возможность встреч, как следствие - объятий.

И возращенье на круги своя,
Под мышку вкусно пахнущего дома.
Где по углам твоё восьмое я
Не по глазам - наверно глаукома...

С таким-то зреньем - что спина к спине -
А что иное положенье тела...

Но сердце бьется - видимо к весне.
Я видел снег. И он уже не белый.


Исключён за нарушенье правил...

Исключён за нарушенье правил,
Вспоминаю правила игры...
"Да" и "нет" не говорил. Каг'тавил.
Больше чем имел на кон не ставил...
Допинга или иной муры...

Кажется, был дельным игроком,
Иногда проигрывал, но чаще...
Чаще со щитом и с ветерком
Был с ездою быстрою знаком
Но сыграл в немузыкальный ящик.


...cкорее "да", чем "нет".

И такая темень, будто на зиму,
сговорившись, потушили свет.
принял сорок градусов за азимут...
Замахнёшь? скорее "да", чем "нет".

И тоска такая, будто заживо,
летаргии зная семь примет,
хоронили просто всех и каждого...
Ты живой? Скорее "да", чем "нет".

И такая скука, будто замертво
Рухнул целовавший провода...
Здесь для счастья нужно лишь беспамятство...
Счастлив ли? Скорее "нет", чем "да"...


Я - уже третий лишний. А ты ещё лишний на треть.

Я - уже третий лишний. А ты ещё лишний на треть.
Пара тройка недель ничего не спасут, не изменят.
Как за пьяным столом перекличка на "гений - не гений"...
У среды есть особый резон, но нет мочи терпеть...

Тихо хлопает дверь - это кто-то уходит вразнос.
- Как дела? - Как обычно... Вернее - в порядке...
Наступает четверг. По приметам возможны осадки
В виде мелкого дождика. После? Резонный вопрос...

Неудачен расклад. Ибо нацело делятся лишь
Дорогие кровати. (Абзац). От трёхспалки и выше.
Не ко времени вспомнилось детство. И Карлсон на крыше...
И молчанье в ответ на вопрос: "Почему ты молчишь?"...


А время течет, как воды над головой

А время течет, как воды над головой,
Рот прикрывает сладкий медовый пластырь,
Но просыпаюсь, и чувствую, что я - твой.
В последнее время я просыпаюсь часто.


Жизнь наполняется смыслом, как чайник - вином...

Жизнь наполняется смыслом, как чайник - вином,
У Арлекина два выхода - пить или спиться.
Вот он тропинку торит для себя в гастроном,
Вот он пропил штиблеты, мебель и дом,
Хочет пропить штаны и остановиться.

Но здесь как ни где важен процесс, а не
Итог, результат, абстинент, короче - похмелье,
Жаль, что третьего нет. И второго нет.
Он пьёт один. И так уже несколько лет.
И душит тоска, и зеленеет зелье.

Того и гляди - докатится до Пьеро,
Найдёт Мальвину и ей предоставит выбор:
В нос нашатырь иль седину в ребро.
Некуда ставить пробу, клеймо, тавро -
Кожа да кости и всё это пахнет рыбой.


При пожаре пишите. По адресу лучших друзей.

При пожаре пишите. По адресу лучших друзей.
Из рогатки стреляет шпана голубей непочтовых,
В сладком зелье письма зарифмованы сны из гвоздей,
Паутина в углу, и букетики львиного зева.

Но не путать с мышиным горошком, и прочим, и проч.
Теорема верна, пока любит свою аксиому.
Нас состарит на год лишь одна неразумная ночь.
Нас состарит на жизнь лишь один незатейливый омут,

В коем водятся черти, поскольку он девственно тих,
В нем уже через час никогда не случится пожара.
Что касаемо лучших друзей, и твоих и моих -
Эти письма сожгут. Пепел будет разить перегаром.


Деревья опали, но листья остались.

Деревья опали, но листья остались.
И осень заходит с тыла.
Счеты сводили. Но просчитались.
И на троих не хватило.

То ли любви. То ли водки с хлебом.
То ли расправы, ласки...
"Мама, пусти погулять по небу..."
"Сыночек, нельзя без каски..."


Нам не пропишут совместный постельный режим.

Нам не пропишут совместный постельный режим.
В случае лучшем его нам с тобою припишут.
Капля по капле. Но каждый умрет молодым.
Каждый давно из бессмертного возраста вышел.

Стежка за стежкой. У сказок счастливый конец.
Каждому овощу - свой огород и эпоха.
Время растаяло. Липнет к рукам леденец.
Мальчики жаждут любви. А колени - гороха.


Я покопался в душе и нашел Иуду.

Я покопался в душе и нашел Иуду.
Я покопался в сердце и нашел Иуду.
Я покопался в уме и нашел Иуду.
Я порылся в карманах и нашел серебро.


Попытка человечка

Точка. Точка. Запятая.
Скобка. Звёздочка. Тире.
Что-то в воздухе витает.
Дух зимы? Весны амбрэ?

Что-то тает и не тает -
Запоздавшая весна...
Точка. Точка. Запятая.
Клён. Берёза. Дуб. Сосна.

Ручки. Ножки. Огуречик.
(Огуречик не стоит).
Импотентный человечек
Сам с собою говорит.

Говорит: "Весны не вышло,
Сдохнет бес в моём ребре,
Харе кришна, едет крыша.
Скобка. Звёздочка. Тире.


Красиво жить - не запретишь...

Красиво жить - не запретишь,
Так запрети жить некрасиво,
Пускай слеза настольной ивы
Настольный жалобит камыш.

Красиво жить не запретишь.
Пускай звезда в твоем колодце
Не отразится, а взорвется ,
И ты об этом промолчишь.

Красиво жить не запретишь.
Пусть в небе отразится небо
И ночь придет чернее хлеба,
Когда ты сладко - сладко спишь.

Красиво жить не запретишь,
Пусть я приду не раньше ночи,
А дальше - место многоточий,
А дальше - кыш, читатель, кыш...


Губы - к губам. И язык не сдержать за зубами

Губы - к губам.
И язык не сдержать за зубами.
Видишь, и мне
На лицо повязали глаза.
Время идет
И коса не находит на камень.
Время идет
И опять торжествует коса.

Время пришло.
Мне набросили руки на плечи.
Медленно-медленно
Чтобы не сбросить их с плеч
Двигаюсь я
К неизменному времени встречи.
Места не знаю.
Но им можно и пренебречь.


Сойти с ума... Потом вернуться

Сойти с ума.
Потом вернуться.
Потом смотреть,
Как рвется нить.
Нам нужно было
Разминуться.
Нам стоило
Повременить.
Но возвращенье
Невозможно...
Ты усмехнешься,
Может быть.
Ответь: ну разве может
Кожа
От поцелуев
Защитить.


Ты разбила две чашки и сердце...

Ты разбила две чашки и сердце.
Усмехнулась. Обломки смела.
Закусила губу, удила,
Стала хлопать глазами и дверцей.

Перепутала среду и август,
Обвинила во всем алкоголь,
Перепутала рану и соль.
Обернула слезой свою радость.

Заломила, как цену, руки,
Завязав на любви узелок.
Перепутала пол, потолок,
Даже то, что нельзя перепутать.
То, что я перепутать не смог.


На все-про все осталось полчаса...

На все-про все осталось полчаса,
Я сам себе назначил эти сроки.
Подобье циферблата, колеса -
Вращенье выворачивает строки.

Все наизнанку. Верно, полчаса,
Семь раз отмерь и ошибись в расчетах...

Пускай мы не на разных полюсах -
Вполне смертельна разница в широтах.


И вот я иду. Допустим - роза в руке...

И вот я иду. Допустим - роза в руке.
Допустим не ждут. Я навеселе и весел.
И сочиняю жизнь с любовью в каждой строке
С цветными картинками
Из анатомии чресел.

И вот я иду. И вот дорога длинна...
И строка длинней. И с любовью выходит реже...
Навстречу - она. Допустим, что это - ОНА,
И с нею всё будет не так,
Как бывало прежде.

И вот мы идём. Допустим розу вручил.
Допустим, она в восторге. Она в экстазе.
Допустим, что я ей нравлюсь, что я ей мил.
Есть повод купить вина,
И устроить праздник.

Допустим, чем меньше вина, тем длиннее тост.
Чем больше вина, тем проще и ночь нежнее,
Допустим она ошиблась и это не кость,
Она не робеет.
Впрочем и я не робею.

И лишь проснувшись, я понимаю что
Всё как всегда, или немного хуже.
Солнце - фонарь, небо, увы, решето,
То есть на улице дождь
Превратился в лужи.

И я надеваю рубаху, затем штаны.
И начинаются слёзы, потом угрозы,
Песня о том, как мы друг другу нужны,
Но я ухожу,
И я забираю розу.


Мои часы, как водится, спешат...

Мои часы, как водится, спешат,
Пятнадцать лет запястье носит этот
Неторопливо тикающий ад,
Чей бесполезно-круглый циферблат
Собою лишь отображает метод,
Которым (кто?) сживёт меня со света.

Что человек - хоть я, хоть Бонапарт,
И глазом не моргнёшь - уже стоят
В почётном карауле, без лафета,
Везут куда-то, чтоб зарыть и даты
Отмеренные этим циферблатом,
На чём-то мраморном весьма витиевато,
И как не вычитай - всё маловато.
Жизнь кончилась, как в чашке мармелад,
Хотя, конечно, можно и без дат.
По-моему, без дат вполне бездато.


Поэту, впрочем, все равно с кем спать...

Поэту, впрочем, все равно с кем спать.
Для нового лирического цикла
Отсчета местом изберем кровать,
Поскольку нам, козлам, не привыкать,
Поскольку даже ты уже привыкла.
Еще одна попытка оправдать
Все то, чего по жизни не изменишь.
Хотя поэту все равно с кем спать,
Он спит с тобой. Ты этого не ценишь.