Герман Волга. Стихи.

(c) Герман Волга

ВСТУПЛЕНИЕ

Сие не Муза - фаза искрит. 
Сие... стрекотание есть "форшмак". 
Не более, чем искривленье ума, 
капризного черепа скрип,

болезного отрока лобных бугров, 
раздолбленных об слюдяную зарю. - 
Я, Лель Петербургский, слепая кровь, - 
я так говорю. -

Се - горлом тронулся изумруд, 
и в буферном кашле осев, 
сей отрок вращает зрачок в колесе, 
на коем его колеснут;

се - Прелесть отплясывает впотьмах 
в бинтах, взвихряющихся со стопы, 
се - вопль человеческий, в городе Тах, 
имеющий место быть;

се - треплется губ угорелая медь, 
жаркой черёмухой пахнут слова..., - 
Я... Лель, я, лопни моя голова, 
буду об том петь.




***

Нелюдь ожоги лижет на лапах 
(сдуру засунула в газ). 
Вышли бы вы. Не для вас этот... запах. 
Нелюдь заплачет сейчас.

Рев -то какой! - не со всхлипом (и верно 
Нелюдь) - со всхрапом, икая... 
"Нет", - я сказал: "Это Герда 
Спутала Каина с Каем".

Помните, бабушка: "Дети, ах, дети!.." 
Кай -то? Какая свинья! 
Не обижайтесь на... ну, на этих. 
Все-таки - ваша семья.

"Я уже жил здесь. И не однажды," - 
писано по потолку,
"День мой последний - этот. И каждый. 
И потому не солгу,

Я вас люблю потому, что мне скучно. 
И оженились друзья.
Я и повещусь потом, потому что 
этого делать нельзя".

В пустошь на севере, сжатую в раме, 
первый окурок лёг. 
Комкает память в заднем кармане 
носовой платок.

"На ночь останетесь, а? Остаётесь? 
Босая... как же вы... в снег?"
"Я... Вы - хороший.. Но Вы так... смеётесь... 
Как засмеетесь во сне!

Перец и мед - наши ночи! - трясина!
Ртутных очей перелив...
О, наше утро - вкус кофеина
в яблоке белый налив.

Было и сердце - формой и сутью с
жатое (тоже!) бельём 
нижним - сердечко под девою грудью, 
родинка там у неё.

"Звякните мне, если что, Санта Герда,
И побегу! За моря!      
К Вам, в комуналку, небритый и вербный, 
к Вам - из тоски ноября.

Милая женщина вышла, подушку, 
наупрекав, наслезя... 
"Да, я останусь один, потому что 
этого делать нельзя.

На четвереньках, в поисках шариков, 
выпавших из кулака,
в тёмной квартире, с карманным фонариком", 
писано по потолкам.
 

***

Вчера, у Пяти Углов, 
измазанных в снежный творог, 
волк выл в окаянь веков.

Прислушивался город, 
а дом вовсю подвывал, 
в трясучке чердачных балок.

И драл из земли подвал. 
И клацал клыками арок.

          .......

К двери - спиной; к окну - спиной,
   из тапочек - корни аж. 
А час какой? А год - какой?
   "...Семой!". Этаж.

Пора. - уронил табурет 
и в шахту пошла вагонетка. 
"Креста на тебе нет!.. " - 
кричала Фроловна - соседка.

"Повредим, старушка, раз крестика нет," -
лицо проласкает рукой 
ночь-бред-сигаретка-дзинь-струнка - хребет,
по морде - стиральной доской!

Избредиться! - до каменистого дна,
извыхохотаться совой! 
Из этого самого б, из окна -
о дно! Головой.

          .......
 
и: Сеточкой на голове,
губами - в дверной щёлке -
сосед; "Молодой человек,
Вы знаете, в городе - волки."


***

Отцокивает по небу, гарцуя, 
ознобистая, нервная луна, 
уста хрустят и вязнут в поцелуе 
декабрьского ночного чугуна,

спиралька ветерка скребёт под ушком, 
и дышит с астматическим прихрипом 
костлявая строительная пустошь, 
пропахшая тоской и прелой липой.

В отрепье мрака, сея на сугробы 
махровые прыгучие зарницы, 
распархивает мотылёк трущобный, 
печалью антрацитовой клубится.


* * *

Апрель - от затылка к надбровью бегучая трещина, 
И лёгоньких (шёпотом) взглядов плевки лишая, 
В чугунной трубе коридора мерещится женщина, 
Нагая мерещится, мокрая, пляшущая.

Расчёсаны струпья проталин, струение сукровиц, 
Ползущих по стёклам одышливых ртов фонарей, 
И пристальней скорбные пропасти - чёрные лужицы 
Глазницы Марины, вороньей любви ноябрей.


***

И вошла (и не в дверь), медальон в декольте теребя, 
осекая застёжками тьму, оголилась по пояс 
под аккомпанемент - завывающий в форточку поезд, 
и в постели привстав, я сказал: "Ну и бюст у тебя!"

Осенялась тайком, сжав виски лепетала: "Да, да... 
горяча моя грудь... горяча... дай -то Бог, ох... остынет..." 
Я приблизил лицо - там, в зрачках - задрожала вода, 
глубже - серый булыжник и холодно, глубже - пустыня.

Падай, сердце-утопленник, глубже, пульсируя, как 
в окнах небо истлевшее тукает тусклым свечением... 
И его сволокут, словно мортусы мёртвых в овраг, - 
по касании дна - "перетащит придонным течением,

а прибой отбежит, обнажая оскаленный мыс,
вспухшей плотью с костей оползающий хлопьями шёпота,
и возляжет она, ужасая глазницами высь,
где лунища висит над руинами, жабрами шлёпая.

И разжать бы меж створок заржавленных - чуть, волосок, 
и, разнежась в нутре перламутровом, ахать жемчужиной, 
а я тряс этот череп щербатый, лишь серый песок 
понатряс на трухлявые доски подушки закушенной.


***

Вдоль по высохшему руслу 
пыли плыть до свята места. 
И головушке-то тесно 
и подушке... грустно, грустно.

- Слышь? - лохмотья треплет ветер 
на бредучем, на скелете, 
и скрипит костьми пустыми 
в Иисусовой пустыне.

И железы заскрипели 
на шакалий плач похоже, - 
детства ржавые качели 
он раскачивает тоже.


***

Горсть за горстью грусть есть 
из пачки чая,
хромать, вздыхать, ронять шерсть, 
хвостом качая, -

от шторки к шторке плавучей тюрьмы, - 
от щели - к щели в бортах, - 
там небо? - нёбо! - обвес бахромы, 
угрюмые сумерки рта.

В пару отопления полночь встреть, - 
труба течёт...
Собакоголовую девочку Смерть - 
"In dance" - на вальсовый счёт,

шепча в подмышку: "Свят-свят, свят, свят..."
Течёт труба...
В углу под распятием пол смят
ударом лба.


***

МАЭСТРО
 
Сморгнуть набрякшие, в щучий смешок 
запавший рот заправляя, 
маэстро подсядет к роялю, 
обронит с губы уголёк,

и - вскинется и, заголяя десну, 
покажет лошажий, бурый... 
И вдарит, изрядно на брюки сплеснув, 
крови с клавиатуры.


***

Зверобой беру, белену беру и ещё коноплю, 
я беру крови горшок - истукан окроплю.
- Шевельни бубенцом в бороде, Божий брехун! 
Или я пропаду тут, в кропотливом пуху.

А не то поперхнётся моя костяная дуда, 
а в глазу обмелевшем всплеснётся, танцуя, Цикута, 
а не то (тьфу-тьфу) насвищу на погибель кому-то 
в перегуде с угрюмой водой, с отголосками дна.

Я тебе мышь белую дам - щекотать ступни, 
свежий мех ягеля дам, позолоты на ус дам, - 
ты меня ткни - указательным в грудь стукни 
и скажи, что у меня Бог там.


***

Солнца глоток и такая смертельная даль,
что улыбнётся расплавленно эта нелепица - я,
и легка и податлива светлая сталь
воздуха в мякоти быстрыми пальцами лепится,
лепится...

"Миленький, вылепи что-нибудь... -"Ах, хороша!..", 
розу, к примеру... а женщину... Боже, какая..." 
Ведь у меня... или шиш? - два! шиша, 
хвост бесноватый, пушистый, - в пылище мелькает,

и ничего в голове, кроме лая собак, 
гулкого звёздного людо (и прочего) едства, 
слышу ещё, как в трущобах полощется мрак, - 
в Космосе, сшитом моим сухожилием детства.


***

УТРО

Свешиваясь с кресел, 
с шелестом, при свечах, 
ночью - цветаст, весел - 
чертополох чах.

В косточках - от плеча -

капельками кальций 
выела и втекла, 
к утру, печаль в пальцы 
матового стекла.

Вздагивая, мажет 
кисточками глаз 
вид из окна сажей 
сирый шестой час.

Службу ругнув (труден 
ранний погон толп), 
поднял, зевая, шприцрутен 
у остановки столб.


***

Подрагивая кожурою век, 
в мандражке круглосуточного бдения 
здесь проживал забавный человек, 
оставивший посмертно привидение, -

в сей комнате, где сквозь табачный чад 
помаргивает лампа Ильича, 
и пахнет под кроватью сыроежками, 
и ужас размножается стрекча 
мохнатыми паучьями побежками... 
Когда свисает дуля с потолка, 
а пол елозит, скраивая рожи ей, 
когда, к стене прижатая, рука 
проваливается в пустопорожнее, 
а извлекается оттуда с огурцом...,


но, чтобы убедиться окончательно, 
входящему сюда его лицо 
нащупается вместо выключателя.


***

СЛУЧАЕТСЯ

Случается бессонница и пятница.
В полуночь (безусловно) стукнет форточка, 
и на тот свет растение потянется - 
над пропастью серебряная тропочка, -

под музсопровожденье на органе, 
дрожливою дерюжкой лунной в море 
улезет в высь дремучую и канет, 
затерянная в звёздной мухомори;

случается за шторку, аки тать, 
запрятаться и, тая в шепотце, 
различные светила доставать, 
в окошко выпроставши лапу шимпанзе,

а то ешё, - сожрав барбитурат, 
корячиться до полпяти утра 
под рвотными ударами нутра,

оповодя сплошным налившись глазом
в фаянс вцепиться,
борзой башкой тряся над унитазом,
хрипеть и перхать,
схаркивая перья,

пока не выблюется Птица.


***

ТЕМА

Постель колышется в сопении окурка, - 
в сердящейся козлятине и злости, - 
она там спит, потрескивают кости, 
а в стёкла бухает тяжёлый кашель бурга.

Она там спит, - раскатывает вырост, 
скребущий жесть растрескавшихся век, 
его же сердце сжёвывает сырость 
и шлак, и пар угарных головех,

она там спит, лицом вовнутрь, он же 
навис над ним, хихикает, и перхоть 
ссыпается, светает поздно, позже 
всплывания наружу брюхом кверху.

Подламываясь в косёньком рассвете, 
он ей шепнёт: "Да будет сон твой светел", 
затем вздохнёт и, заглотав комы, 
сорвёт стекло и выбросит на ветер 
клик пустельги и рваный флаг чумы.


***

На остановке, в семь пятьдесят семь, 
в глухой толпе, в икарусном угаре, 
меня оставил суженый. Совсем. 
А мне оставил тень. На тротуаре.

Поребрик вывернут... и крыша потекла 
под хохот блоковских ковыльных кобылиц. 
Игла... Адмиралтейская игла 
торчит теперь насаженной на шприц.

Теперь в несессере содержит пессимист 
три шариковых стержня, вербы прутик, 
аминазина горсть, тетрадный лист, 
электрошнур и пачку лезвий "Спутник".


***

Как маршрут номер тридцать трясло на кольце,
как царапалось, воя, в окошки,
как вожатый хихикал, менялся в лице,
и под шляпой ощупывал рожки.

Как луна сорвалась, и осталась свинцовая вмятина, 
как вожатый, на рельсах сплясав, на полночь ухромал. 
Налились поцелуи июля солоной говядиной 
мягких губ спаниэля (не женских!) - в углах - бахрома.

И меня повело... бубенцы на запястья навесило, 
полумесяц зеркальный качнуло на левом виске. 
Я не помнил, кто я, но я помню, что мне было весело, - 
скоморошествовал в поржавелом стальном колпаке.

Оголяясь в колючих кустах с шепотками да танцами, 
поясницу обёртывал в красную с розами шаль, 
и скакал... сорок дней, и я чуял зрачками и пальцами 
как земля горяча, как легка и податлива Сталь.


***

этюд

... Выдь на пустырёк. - 
бело, бело...,

око подволок 
в индевелый, 
слюдяной следок, -

вон-от! -   пальцев - шесть, 
сучье вымя!

... И не произнесть: 
"Не губи мя!..", -

подшибить шажок, 
да с карачек 
лобызнуть снежок. -

Не иначе
по виску, ужо,
пуля плачет.

Да и голос был
Белодеда:
"... Улетай - ка, ты , друг-мил,
отседа!.."


***

То ли так это... - менингит.,., 
то ли Дятл затылок долбит..., 
и ему достать червяка - 
с пол-тычка;

то ли с кровли железы лист..., 
то ли это с Красной Горы 
Декабрина сползла во дворы 
брюхом вниз.

Ах, снежок шебутной! ах, смех! 
Белодед забивает гвоздь, 
передёргивает мех, 
попускает искрой ость,

поговаривает - картав 
сквознячок - студён изо рта;

"... И была тебе маета... 
да не Та!.."

И отскакивает молоток,
И обдумывается одно:
- Клёпаное?
Цельнокованое оно,
небо-то?
И идёт ледяной гвоздь.
А глаза заливает свист...
Ротик-звёздочка, осверкнись!
Лобызни меня,
разморозь...


***

ЖАЛОБА
 
 
Ах, Серебряночка, ссыпь в каблучках 
сон на подбородок. 
Как я устал затыкать в кадыках 
рёв водопроводов!

Лжа расцвела лишаями в мясцах, 
гложет табачный дёготь 
глотку, которую в горьких рубцах 
вычертил чёртов коготь.

.......

Мне бы умерить прыть 
козьих зрачков, 
в черепе пригасить 
перестук бильярдных шаров 
и улыбающийся огонь, - 
он теребит, треплет, 
чёрную розу - сердце моё, 
дрогающее на стебле.

.......

Ссыпь мне цыганской брызгой плеча...,
подволокло
склер иудейских верблюжью печаль
под потолок,
ссыпь мне по холоду лобных льдин
шелест в лебяжьих перьях рассвета
и балериний в груди
бег самоцветов.


***

А под веком моим остроглазые есть осы, 
И Большая Медведица есть, и висит косо,

как увидел тебя наяву, в мае - месяце. 
Остаётся душе - хорошеть и невеститься.

Ай, качайся, моё коромысло, плещи наземь! 
Брызни, злой стригунок вороной - нервный блик!

По зелёной воде побеги, попади в князи! 
Мимо виселицы попыли

Под горючее небушко с беркутом..., ну его беркута, 
на Запретную Пустынь иди..., ибо прятаться некуда.
 

***

Ах, вы, ушки, вербной выпушкою мочки, - 
серьги - нервные брильянтовые точки!

а в моих - всё шьёт, да шьёт пространство кашель, 
то не рот из опрокинувшейся чащи, 
то отверстие, проломленное стулом, 
молочка сырого небушка хлебнуло.

Ах, ты, око, то особенное око, 
подводящееся, с лунной поволокой!..,

а в моём глазу, в мазутной оболочке, 
распускаются (особенно в Апреле) 
в жаркой радужке, в махре лапландской ели 
синей ненависти злые василёчки.


***

С полуночи кошки лязгают 
когтищами о крыльцо. 
Луна с людоедской ласкою 
заглядывает в лицо.

Надорван по шву на вороте... 
Да, Бог с ним, с плащом! 
Братков моих нету в городе - 
вот дело-то в чём.

Катись-ка по полю-полюшку 
с мизинчика т-р - р - р - кольцо. 
Поди и пади - во кровушку - 
лицо - на лицо!

Братки мои, горе-витязи, 
носили меня в горсти. 
Ах, ненависти не вынести. 
Не вынести ненависти!

Поплясывая, ноченька, 
подбрасывая зад - 
пустыриком да по кочечкам... 
по темечкам! - за Евфрат.

И кажут мне шиш кирпичики, 
а форточки - дым. 
Хватают меня карлики, 
уводят меня нищенки 
поребриками, арками, 
да набережной Карповки 
на Ершалаим.

... А кошки сидят на вороте - 
под шов коготки. 
Братков моих нету в городе, 
да что там,... братки!

Не плачу, не плачу, прячу я, 
незрячий, под тополя 
лицо, а земля горячая, 
горячие соболя.


***

Стерегла да переслушивала птаха
в жарких перышках воркующие недра,

ах, зачем моя голубушка не пахла 
горем мякотного клеверного ветра!

Никакой мне человечины не надо. 
Поцелуя бы черешневое слово...

Ан не трын-травой разлакомила лада, 
а еланью вылакала словно.

Полосни по небу, мама - соколиха, - 
серым серпиком - по ясеневу горлу!

Не голубушку полюбит чёрный орлик, 
а хохлатое колодезное лихо.


***

Натрудила себе сердечко, 
а с ума никак не сойду.

Обручальное о-колечко 
утопила в тусклом пруду.

Вот мне серная спичка, свечка, 
потому что темно в аду.

А не Я это на-говорил. 
Толковала звезда в окне: 
Косы, косы вкруг головы 
заплетала она Луне -

Там, где грунт кровлив и бурьян, 
и репей... и вообще кровища, 
где дурак Лебеда - Иван 
умереть от любови ищет,

где таскается вечный жид 
и дрожит сам себе в глазу, 
добрый молодец где лежит, 
и собачки его грызут,

в Комарове ль, где крив боярышник 
и скрипит корсет на сосне, 
в Петербурге ль, где Кривда - барышня 
Молодой человек в пенсне, -

воспаляющимся вечером 
мы со Славиком... коноплю.

Ничего мне. Тебя. Нечего. 
Кроме "Танечка" и "люблю".

Кроме, разве что: "больно, Танечка" 
нечего мне сказать. Теперь.

Вот сердечный кривой пряничек. - 
Хочешь, выжму его тебе?


***

Апрель. Такой, что чайки к слову "климат", 
царапнув зренье, вскрикивают "климакс".

Шевелится небесная кора.

По городу апостола Петра 
порхают ночи -ябрьского пера,

нетрезвые деревья у подъезда 
путают мрак, пугливый мрак двора,

угрюмых вдохновений веера, 
кирилицы плетёное железо

охлёстывает горло по утрам.
И хлещет горький снег, как из пореза.


***

"Они, конечно, сгинут, эти люди.
И что на это скажешь, кроме "люли!" ?"

так думал некто Гера, в лунных склерах. 
Я делаю, чтоб умер этот Гера.

Я делаю, чтоб умер Гера, ибо
он ходит, обормот, за Снежной Рыбой

по гулкому во жну, по переулкам,
по бледной по воде, по Лунной склере,

по умопомраченью Петербурга 
блуждает он, побрякивает череп:

"Они меня не любят, эти люди."
И снится белый пудель, чёрный пудель.


***

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Баю-баю, баю-баю... - 
кружится волчок до краю, -

сонью ли тебя опою 
или из пустого ведра 
голубком грудного ядра, -

оговорками серебра,

горизонтом под-свеченный 
шевельнусь усмешечкой млечною,

потому что дьявол угрюм.

Млеет ли в окошке Июль, - 
огуречным ли вечером, 
волчьей ягодой мечучи 
ли работает в зуммере:

"умер... умере... умерли..." 
удручённый пульс сумерек, -

на четыре стороны сплю, -

шествую ли по кафелю, 
лесенкой лукавой иду,

или так... - лежу, кашляю,
чуя Петербурга обдув. 
В девяносто первом году

сердце об одном... - топчется 
вздрагивающим кочетом!

- Было бы чего в небеси, 
в подозрительной окиси 
различимо сквозь финлепсин,-

оттопыривши перышко, 
в небеси висит Солнышко, 
облачко о"трёх рёбрышках 
тучное брюшко волочит,

огибаючи ёлочки,
по земле виют тропочки,
хочется сказать: "Сволочи!", -

катит чистопольем словцо, -

радужное, что-ли яйцо, 
по чертополошьей пыли 
вереница жемчуга ли 
следует в Иерусалим,

травят ли уста в шелесте 
Господина Звёзд Прелести, 
ли верблюжье вервие вьют,

маялась по Вас, по Мою ли 
виолончель челюсти,

ли повеял Сыч-Гамаюн, 
на могучий севши, на сук,

ли горючей лунью в Маю 
соловей истёк (человек),

ли дюралюминием - жук 
в соответственной голове,

билась колокольцами Чудь,

или Журавель - клювом вниз 
взмахивал суставами (суть - 
бес самоубийства завис),

или перелязгивал сцеп 
разгоняющихся цепей 
железнодорожных цистерн... -

это всё равно. В принципе

(В посвисте сталистых пичуг?, 
в царапучих ли деревцах?, 
ли - в одревененьи лица?)

я не спать хочу, я хочу 
вывалиться вовсе отсю 
в горное дыханье Хонсю.

Вот и всё, невеста моя, 
Беглая Невеста Огня.

Нету женщины... у меня. 

А ассоциации - есть. -

Еженощно - в лобную жесть 
ударяет траурный Вольт.

Чёрный мужичок "over world" 
чикчирикчет морзе - икрой

или достоевская кровь

растекается по уму, 
или по линолеуму...
 

- Напугаете? - Вот те болт! 

Вот и - баю. Баю-баю. -

Кружится волчок на краю, 
ничего не сообража,

в сердце уголья вороша, 
хочется сказать: "Хороша!" 
(Или на стекло надышать).

Или изломилась душа 
изумлённой рыбкой во льду?

(чуя Петербурга обдув?) - 

Одуванчиками иду!
В беглом опахале огня 
в девяносто первом году. 
Осените в спину меня!


***

В заполночь с буквой "щ" 
площе лежать (Палас 
бестолочь потолка... -

Это бестолочь глаз 
по утираныо плевка.).

Ни при каких-вещах.

Я не уснул, - угас, 
чтобы не освещать.


***

Снился лесок в снежке, 
ёлочий переплёт,

беленькое в смешке - 
шёрсткой навыворот...,

чёрного аиста в мешке 
чёрный медведь несёт...

снилась моя жизнь 
путаницей в шажке...

Вёл золотой малыш 
Солнце на ремешке


***

Гудбай, государыня рыбка!

Мне снится консервная банка 
со смертью или из-под смерти,
катимая по Петербургу. 
И сопоставляется дурка.

с анафемской электричкой,
икающая койка
с упорной икотой предсердий,

трясущийся поднадзорщик, 
звездишки в окне - с медсестричкой, 
прыщавою, как мухоморчик.

Не из удовольствия, Люда,
размазываю тему,
но чтобы избыть эту темень -

сияет дежурная лампа, 
ЛЮ...ДИШКИ лопочут из бездны, 
а я улыбнулся оттуда,

я, тронутый вербною лапкой, 
себе, пропадавшему безвесть: 
"Давай человекствовать вместе"


***

56

Я б убил себя, да бестолку, -

с интонациями беса 
ходит Краля, ходит та ещё, 
человеками шатающе,

с кривоватой папироскою 
в травяном веночке с осами,

вот теперь они и кружатся - 
ночи с ниточкою ужаса,

с телефонным мудозвончиком, 
с интонациями "вон чего",

и щемит воображение
мозговая зелень грыжею
на проспекте Просвещения, -

перстеньком играет Рыжая, 
чифирёк играет в чашечке,

и подслащивает суффиксы, 
уменьшительные цуцики, 
потому, что это - страшненько;

потому что это - личное, -

как найдёт она без лифчика 
и поёт про Гамаюнию, 
и дотронется до личика

белой лапкою безумия

с интонациями "вон чего" 
в зарешеченные форточки, - 
Привяжите меня к коечке!

И сосед по кличке Обморок, 
весь дурной луною облитый 
онанирует на облако;

и не жаль его, не жаль его,
потому что сам ужаленный 
подподольной Финифтянкою, -


вот она теперь и пляшет,

и устал себя я спрашивать - 
чи мы Боги; чи мы выблядки?, 
если лебеди - то чьи?

из какой мы люльки выпали? -

и лежу я между пашнями, - 
между танями, наташами, 
и межа - говноточит.

.......

Под небесными портянками, 
на проспекте Просвещения 
я б молчал, да мне не велено,

потому что Кукарека, -

с кривоватой сигареткою, 
губы кратки, речи - зелены,

ходит Краля, ходит та ещё, 
каблучками облагающе,

потому что ты - потащишься,

как сверкнёт она подкрашенной,
покидая помещение
под "Прощание славянки"! -

по Четырнадцатой линии,
по Дворцовой - звоном - площади,
раззолоченная ливнями,

и подол её полощется.


***

...кто работает меня, того не ведаю..., - 
обмелькнётся в пустоте... зелёной рыбой-то, 
да и всё, да Колесо - невесть пропрыгает, 
да и звякнет ободком об небо медное.

То и слышу - время - нить комарью, с жалобой, 
да светило (от избытка, что ли?) трескает..., - 
не Луна оно, а собственная, грецкая 
голова моя сияет над Шуваловым.

(c) Герман Волга

http://idiot.vitebsk.net/i14/volga.htm

* * *

Забегаю вперед. За себя
Страшновато. Но лучше, чему скучно
Там, где ноги во след - там сопят,
И сопенье благополучно.
И течет парафин по руке,
И глядит отраженье из кружки:
Вот мой череп лежит в уголке
На матраце, на месте подушки.

Я себя укротил сколько мог.
А соседи: "Молчите потише!"
Что поделать - мой пол - потолок
Для семьи, проживающей ниже.
Кто там прячется на чердаке?
Расскажи мне о том, где я не был,
Молоком напои. В молоке -
Вкус воды, вкус любви и вкус хлеба.

Не пожар! Вы ошиблись опять -
То дымится от слов одеяло.
Я и лифт научился гонять
Выше крыш и ниже подвала.
А когда вы ударили в гонг,
Но не в рельс, я ушел без оглядки
Поиграть с зеркалами в пинг-понг,
Потому что бессмысленно - в прятки.

Побежали по стенке кольца
От любовных утех до иконы,
Я сниму паутину с лица,
Я не верю, что это законы.

Только вот говорят - флаг.
Ну, а Бог, говорят - яд.
Ну, а я не хочу так,
Не хочу потерять "Я"


Июнь 1987


НОЧЬ

Закрыта дверь. Измучены часы.
День сделал все, о чем его просили.
Какая ночь! Молчащим и босым
Иду к тебе за избавленьем от усилий.

В такт ночи хочется тоски,
В такт ночи многое понятно:
Я вижу руку, я кладу мазки,
И мысли шепчутся задумчиво и внятно:

Октябрь 1986


СЫН ВОЛКА

Это бывает редко -
Облако в луже разбилось,
В небо вздернулась ветка,
Волку снилось:

Снились тревога и ели,
Запах грибов и лося,
Снилось, как они пели
В грусти, в злости.

Как на большом болоте
Зелень весной пузырилась,
И, подражая охоте,
Трое волчат резвились:

Как он бежал упруго
К той, что скрылась в тумане,
Как с ней гулял, с подругой,
Звали ее Таней.

Он ей лизал уши,
Соприкасались груди,
Он ей шептал: "Слушая,
Как мое сердце любит:"

Запах следа недобрый
Морду клонил к снегу.
Волки смотрели злобно,
Молча в след человека,

Ну, а потом с дороги
В лес побрели люди.
Стая притихла в тревоге:
"Что-то будет?!"

Было. Ударил выстрел,
И опрокинулось небо
Быстро, еще выстрел:
Кровь замело снегом.

Волк поднимает веки.
Дождик. И дрожь будит.
Люди, зонты, человеки:
Что вам, люди?..

В дальнем углу клетки
Волку снится:
Ели качаются ветки.
Песню поет волчица:

4 июля 1986



* * *

Он бы спал, но идет половая охота.
В тихом омуте черти за радугой глаз.
В этой музыке есть соловьиная нота,
И неправда, что нет никого, кроме нас.

Чей ты? Чье ты дитя? А точнее - идея?
Потерять бы язык, чтобы чувствовал взгляд.
Вон - мерцает окно, там в квартире -
Еврея приведенья каждую ночь веселят.

А она подойдет, каблучками играя,
И повесит тебя, как пальто на гвозде.
Все заботы валю под колеса трамвая.
Я пошел. Я хочу заблудиться в дожде.

То стучание в дверь, то стучание ложек,
Компетентный динамик о счастье твердит.
Атмосфера от слов, как в подъезде от кошек.
Скучно, граждане, скучно! И все впереди.

Осветило трюмо и остатки доело
Утра цвета и веса бетонной плиты.
Если хочешь, живи оправданием тела,
Но не вздумай, что тело - не ты.
В аут, мячик мой, в аут!
Там сетка в воротах.
Наша служба - посты на границах нуля.
И я всматриваюсь каждой капелькой пота
То в безумие мысли, то в мох на камнях.
Но меня волокут, словно лодку по суше.
Предоставьте отгул - я встречаю весну.
Как стемнеет - пойдемте к задумчивой луже,
Полежать на воде, где отражает луну.

Июнь 1987



* * *

Начерчены в форточке тонкие веточки,
Вот выдрать бы этот листок:
Я дома, но памяти малые меточки
Выбрасывает за порог.
По городу, как по квартире, по комнатам
Скачу, спотыкаясь о лед:
И холодом, холодом, сумрачным холодом
Дыханье его обдает.
Бегу в коридор, коридор между стен,
Ударился взгляд о тупик.
И заняты стены своими проблемами,
Плевать им на то, что ты влип.
И тихо на улицах. Стены, задумавшись,
Вышептывают имена тех, кто здесь
Ночами бродили, ссутулившись,
И посходили с ума.
Такси засигналило: "Мне до Шувалова.
Везите домой, за теплом".
Да хватит показывать, арки, оскалы вам!
Бороться мы будем потом.
К озерам еду, к морозищу еду за помощью,
К рассказам о тайных делах
Старинного кладбища с белою церковью
О трех золотистых главах.
Не дуют тут ветры. Наткнувшись на Кресты -
Поют.
И песнь продолжается ночь,
Как путешествие по сумасшествию.
Я дома, я с мыслью - выстою, выстою,
Не справится, не изведет:
Но память: и память - прицельные выстрелы
По-снайперски точно ведет.


Январь 1987


* * *

В пик фонарного перелива
Завершает последний стих:
"Эти женщины любят пиво,
Эти юноши любят их".

Ночью в кухне он ляжет на пол.
Обнаружат его к утру.
Ночь. Я дерева ствол облапал
И вжимаю лицо в кору.

Обелиск из серого камня
Я потом подниму ему
Там, где эти совсем недавно
Собирались поднять тюрьму.

А пока срываю флаги
И со лба отмываю штамп.
Начинается волье бродяги
Под лихое качанье ламп.

Стол - к стене! Часы - о стены!
Нет здесь времени, смерти нет!
Я вообще из другой системы
Мер, любовей, людей, планет.

По стеклу простучала ветка,
Заодно - по мозгам, а там
В шахту движется лифта клетка.
Колокольчики в такт шагам.

А на поле, на белом поле,
Есть следы от его ресниц.
Написал я в книге боли
Больше, чем страниц.

То шалеет, то плачет сердце,
Что ж, любовь - тяжелейший труд.
"Скорой помощи" скрипнет дверца
У подъезда. Сюда идут.

Сколько лет ты уже не плакал?
Стал уютен твой мир, как склеп.
Пьяный, в кухне ты ляжешь на пол,
А проснешься - совсем ослеп.

А с полей вдруг взлетели кони,
Без разбега. Куда-то ввысь.
И взгляни - из твоих ладоней
Ночью на пол стекает жизнь.

Ну, танцуем! Давай забудем,
Как зовут нас, и кто кем был,
Что там люди! Он больше, люди!
Вот и статую полюбил.


: : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : :

В пик фонарного перелива,
Смейтесь! Умер великий псих.
"Эти женщины любят пиво,
Эти юноши любят их".


: : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : :


А на поле - снега на снеге.
Надпись сделал из крошек хлеба:
"Никогда не ищите в небе
Ничего, кроме неба. Неба!"

Март 1987


* * *

Слава проповедникам любви!
Тем, кто называет смех - браво!
Тем, кто счастлив от застолья
Собственной крови -
Пуля; но они правы.

В небе что-то есть.
А как тебя звать?
А кто твоя мать?
А как тебе смерть?

От мальчиков, так чутко-голубых,
Попахивает розами и спермой,
И неподмытых девочек в штанах подрезанных
Давайте насладимся атмосферой.

Вам руки пожать,
А после - помыть.
Противно кивать,
Противно вздыхать.

Как хочется в чудесный райский сад,
Придуманный под шелест унитаза,
И крепче психбольниц немых построить слово "брат".
Но эта фраза, это только фраза.

А что еще ждать?
Как трудно встать,
Как хочется спать,
Не думать, не знать.

Тошнота от евангельских бесед,
И лиц казенных милиционеров.
Даже в заповедниках любви отрады нет.
Там все для суетливых браконьеров.

Поближе ко мне,
Смотрите в глаза.
Нет, прямо в глаза,
Ну, что у вас там?

Спокойно! - наши идолы в строю.
Пустые от разбавленности крови.
А я пытаюсь тщетно сбросить голову свою
Последний нерв убив на светофоре.

Мне хочется лечь,
Точнее, упасть,
В траву или грязь,
Но в тебе что-то есть,
А значит: "Здравствуй!"

Апрель 1986


* * *

В воздухе, полном заразой,
Мать толкнула: "Живи!"
Для пластмассовой фразы
И какой-то любви.

Я сижу между лестниц,
А они здесь поют.
Только это не песни,
Это просто - их труд.

В тишине и окурках
Ночью насмерть стоять,
Утром в тусклых фигурках
Вдруг свою угадать.

И тянуть терпеливо
Нитку нового дня,
Пиво, пиво, и: пиво
На остатки огня.

А они долговечней,
Как себя не жалей,
А глаза человечней
У собаки моей.

Убивает надежду
Отраженье свое.
Под глаза, под одежду
Натекло бытие.

Удивляться, влюбляться
Умудряешься, но
Даже лень рассмеяться,
Если это смешно.


Февраль 1987




ЮРОДИВЫЙ

Под босыми ногами поломанный лед.
Тает снег на висках и на темени.
Мертвый свет от востока встает и плывет
Пострашнее мороза и темени.

Ты по небу всю ночь проходил босиком
И смеялся так звонко и счастливо.
Раза три лишь глаза с сумасшедшим огнем
На восток покосились опасливо.

А теперь тем: теперь: Вот и кончилась ночь,
И не хочется быть в этом времени.
Кто за это ответит? Кто сможет помочь?
Тает снег на висках и на темени.

И побрел: Вереницу следов на снегу
Потянул по обочине Родины:
Скрип в коленях, да бряцанье цепи в шагу:
Возвращайся за нами, юродивый.

1986


* * *

Я сегодня вошел к вам,
Игнорируя ваш протест.
Вы кричали, что не мест,
Но я, кстати, и сам - хам.

Я открыл без звонка дверь,
Нежеланный для вас гость.
И, по капле скопив злость,
Стал, к несчастью для вас, зверем.

Я прошел прямо в главный покой,
Оставляя дерьмо следа,
Из-под глупой главы стола
Выбил стул, хохоча, ногой!

Сел на главное главных мест,
Сапожищи на стол положил,
Мне служили, а я - жил,
Стул отлично держал вес.

Но я знаю - придет другой,
Представляю шагов гул.
Он ворвется и выбьет стул,
Тоже с хохотом, так же - ногой.

1985


ТУМАН НА ПУСТЫРЕ

На пустыре туман. В окно пролезу.
Плывет назад мой дом, похожий на курган.
Иду. Иду искать дорогу к лесу.
Пора, пора. Сигнал - качается туман.

Там, в перелеске из бетонных балок
Сниму перчатки, память и судьбу,
И вот таким шагну под гомон галок,
Живыми пальцами нащупаю тропу.

Почувствую, дойдя до первой ели,
Как в изумленьи изогнувши бровь,
Вслед из прокисшей скомканной постели
Любовь моя глядит, моя любовь.

Как по моим цветам проедет транспорт,
И кто-то, научившись говорить,
Найдя ботинок мой, обнюхав паспорт,
Докажет вам, что я не должен быть.

И все кивнут, кивнут, что им все ясно,
Мол, с детства странный, и болтал во сне.
И светофор: зелено-желто-красно:
И, наконец - не мне, не мне, не мне:

А друг мой (официальный сумасшедший)
Под фонарем поставит барабан
И грохотом разбудит город вечный,
Когда качнет на пустыре туман.

Апрель 1987


ПЕСЕННЫЙ ЭТЮД

Кутано в жаркий пух
Тело лето.
Спеть помешало вслух,
Что не спето.

Ну, поскорей приди,
Осень, осень.
К песенке слов найти
Сердце просит.

Знай, нарябит в глаза
Юбки, лица:
В женских чудных штанах
Лето злится.

Серых дождей я жду
В мокрых листьях
Старые письма хочу
Письма, письма:

Осень подарит грусть,
Ей поплачусь,
Серых дождей дождусь,
В осень спрячусь.

Чей-то блокнот найду
В прелых листьях.
Под капюшон уйду
В капли, в мысли:

Август 1985



* * *

За окном три стены и дворик,
А над ним провода и небо,
Эхо глухо трамваю вторит,
Да из булочной пахнет хлебом.

Все. Но только глаза закрою,
Вижу - сзади не дальше метра
Над ручьем, под крутой горою
Верба сходит с ума от ветра.

Я от цветиков на обоях
От рубцов на предплечье левом
От густой пелены покоя
И унылого спора с телом.

А мираж - он приют мой давний,
Я живу там и я там не был.
Там есть верба, гора и камни,
И бездумное море неба.

Кровь мою не сберег от ввода
Суррогатов любви и веры,
Навязывался соблазн ухода
От себя самого, от вербы.

Спаси Бог от такой измены!
Я глаза открываю робко,
А меня окружают стены,
А за мной наблюдают окна.

И темнеет, темнеет дворик:
Где-то рядом, не дальше метра,
За спиной, за печальным морем
Верба сходит с ума от ветра.


ПИСЬМО, ИЛИ ПОЕЗДКА В ТРАМВАЕ

Я всю жизнь сочиняю письмо
И об этом не подозреваю,
Адресат? - Я не знаю - Трамваю.
Уезжаю. На сорок восьмом.

А она молода, как рассвет,
У меня же при виде восхода
Изнутри словно каркает что-то,
Липнет к небу счастливый билет.

Рельсы. Еду. Куда? - Вон туда.
В направлении: "Черт меня знает".
Вы имеете право суда?
Зря. Не я - вам злорадство мешает.

Провалилась до пола кровать.
Слишком много смертей в позе лежа.
Прочь ошейник! И шею размять!
Шея не для ошейника все же.

Неуместно лицо его здесь,
Словно в городе запах навоза.
Он какой? - А такой, какой есть,
И устал он от этих вопросов.

Дрожь вагона, обрывки бесед,
Вечной темы любви и аборта.
В понедельник вдруг умер сосед.
Говорят, что-то сердце, аорта.

Нет, нельзя вам, здесь нужен подлец
Или навык. Получите грыжу.
В этом городе вы не жилец,
Вы простите, но я это вижу.

Поцелуй ее тихо, пока
Она спит. Не давай ей проснуться!
Иероглифы на потолках:
Здесь слону тяжело не свихнуться.

Старт! И снова по стенке кольца
От любовных утех до иконы.
Ты уверен, что это законы?
Шаг к дверям. Паутину с лица.

Это память. Но это и быль.
Вот он, шрам - вот! Улика на теле.
Попрошу вас не трогать костыль,
Я и с ним-то хожу еле-еле.

Февраль 1987