Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5

   «оглянувшись, окаменеешь…»


оглянувшись, окаменеешь, врастёшь в пейзаж.
станешь известняковой фигурой, дура.
ни к чему тебе это прошлое, эта блажь,
неудачный эксперимент демиурга.


оглянувшись, осатанеешь, забудешь свой
долг перед богом, родиной и семейством.
иными словами — раздружишься с головой.
впрочем, — это такая фича, такое свойство.

   «у диких скал мой ангел отлетал…»


у диких скал мой ангел отлетал,
точнее долетался. рухнул в бездну,
в пучину вод (прости-прощай, болезный),
так словно некто кыш сказал, исчезни.
и он исчез — навечно, наповал.


у тёмных скал мой ангел рухнул вниз
стремительным оплавленным икаром.
бесславно сгинул, почитай задаром,
свинцовым камнем стал и сизым паром.
и тишина. и только лёгкий бриз.

   «купи себе украшения для пупка…»


купи себе украшения для пупка
сделай на гениталиях пирсинг детка
руки раскинь в накрахмаленные облака
урони своё тело гибкое юное терпкое


прими меня в долю в дело на «раз два три»
улыбка твоя торжественна и прекрасна
плыви по волнам своей прихоти раствори
злую реальность в судороге оргазма

   «живи в ожидании марта, апреля, мая…»

   Холодно, как в аду.
   Д. Мурзин

живи в ожидании марта, апреля, мая.
зима тебя измотает, сомнёт, сломает,


вывернет наизнанку, загонит в кому,
заставит взглянуть на многое по-другому,


вынудит осознать непреложность стужи,
выудит из подкорки животный ужас,


страх перспективы не дотянуть, не выжить —
поскольку ты измочален, истошен, выжат,


чуждою волей исторгнут в пространство лимба,
в котором тебе остаётся — издохнуть, либо


ждать избавленья, в точку себя сжимая —
тянуть до начала марта, апреля, мая.

   «листом осенним упадаю в снег…»


листом осенним упадаю в снег.
холодный синий и заиндевелый.
и что со мною ты теперь не делай —
топчи, стучи, пинай пустое тело —


я не отвечу, потому что слёг.
листом осенним падаю в сугроб.
мне Мнемозина прописала спячку.
мне амнезия — друг и брат, и врач, но
не бей так сильно — тело не бревно,
скорей потенциальный корм для рыб.


…когда весна взломает панцирь льда,
набрякший лист продолжит погруженье
в небытие. холодная вода
всё поглотит — ни тени, ни следа,
ни раздраженья.

   «Как будто мы с тобою на распутье…»


…Как будто мы с тобою на распутье.
Как будто ты со мной опять на «Вы»…


Ожесточённый ветер вертит, крутит
Листву и сор, сметает с мостовых,
Взметает в стылый воздух. Что-то будет?


Спешат укрыться птицы. Жмутся люди
К домам поближе. Нам с тобой, по сути,
Не нужно это всё. Ещё чуть-чуть и…


В пять двадцать поезд. Улицы пусты.
И мы с тобой пока ещё на «ты».

   «смилуйся сударыня рыбка…»


смилуйся сударыня рыбка
выплесни меня из корыта
вытряхни меня из пелёнок
что тебе несносный ребёнок


душно здесь и тошно поди-ка
принеси воды из копыта
будешь блеять голосом тонким
станешь бестолковым ягнёнком


высели меня на болото
научи таиться в трясине
земноводной тварью чумною
с кожей воспалённой больною


выверни меня наизнанку
выдави мою паранойю
что-то происходит со мною
что-то происходит со мною

   КАМЕРА

   «мой ангел не ведает боли…»


мой ангел не ведает боли, он просто танцует
на грани реальности, просто тасует слова,
в различном порядке переставляет, рифмует,
аллитерирует, смотрит — насколько жива,
вещественна ткань получившихся текстов, насколько
ажурна структура, изысканны схемы, и слог
отточен и выверен… просто танцует и только.
и даже не ведает, как он при этом жесток.

   «заметут тебя менты…»

   Апачу на ход ноги

заметут тебя менты,
вывернут карманы,
беспардонно скажут: «ты,
маргинал поганый,


что ты делал в поздний час
в подворотне этой?
предъяви свой аусвайс!
ну-ка, морду к свету!


у тебя похмельный вид,
и небрита рожа.
ты, наверное, шахид. —
да, весьма похоже.


где ты, падла, спрятал свой
пояс динамитный?
что мотаешь головой,
поц энцефалитный?


суждено тебе, дружок,
ночевать в участке.
едем, (живо в воронок!)
снимем отпечатки.


вдруг ты вор, злодей и тать —
спёр, убил, растратил».


а вот нехрен было ссать
где попало, дятел.

   «ты ещё не пришла…»


ты ещё не пришла, а я вот давно уже
припёрся, разделся и рассекаю тут неглиже,
ожидая тебя, выгляжу как дурак.
ты скажешь, что сроду так, но это не так.


я умён и наг, и, можно сказать, красив.
выражаюсь гладко, внятно, без инвектив.
перед тем как сказать, думаю что сказать. —
твою маму вполне бы устроил подобный зять.


мы бы жили с тобою в городе, где река,
закованная в гранитные берега,
неспешно несёт свои воды в финский залив,
иногда я почти уверен, что «we will live»


с тобой под одною крышей, являя собой семью,
долго и счастливо… об этом-то и пою
вот уже девять лет почти в пустоте, вотще.
жаль, что ты не пришла, и вряд ли придёшь вообще.

   Боязнь замкнутого пространства

   И вот мне приснилось, что сердце моё не болит.
   Н. Гумилёв

В глазах у встречного мента —
Томленье и тоска.
В метро — тщета и суета.
И грань весьма тонка,


Что отделяет бытиё
От тени бытия.
Тут одиночество — твоё.
И суета — твоя.


В туннель уходят поезда,
Скрываясь в темноте.
И всякий, кто попал сюда,
Напоминает тень.


Въезжая в непроглядный мрак,
За окнами — свинец,
Вдруг понимаешь — всё не так,
Ты сам — почти мертвец.


В себя приходишь, только лишь
Выныривая на
Поверхность. — Небо, контур крыш
И, вроде как, весна.


И кажется, что мир — другой.
И ты — живой на вид.
И колокольчик под дугой.
И сердце — не болит.

   фрагментик


…а по утрам они просыпались сами,
переговаривались простуженными голосами,
любили друг друга, потом курили в постели,
разглядывали заоконные акварели.


той зимою смеркалось рано, уже в четыре
становилось всё расплывчатым в этом мире.
люди, дома, деревья, площадь у рынка
подёрнуты были сиреневой, сизой дымкой.


той зимою не было солнца, но было небо,
заполнявшее этот город так, что где бы
ни находились бы мы с тобою, всегда казалось,
что нас отделяет от неба всего лишь малость.

   отворот (заговор от тоски)


благословясь и перекрестясь,
встану я, раб божий, с опухшей рожей.
выйду на топкий берег угрюм-реки
заговор творить от тоски.


поверну лицо своё на восток,
заговорю так:
как вода уходит в песок,
как ветер уносит тучи,
как падает с горной кручи
стремительная лавина,
так и ты уходи, кручина.


смою речной водой
хмарь с лица, тоску с души.


благословясь и перекрестясь,
пойду вдоль угрюм-реки
месить сапогами грязь,
заговор творить от тоски.


как огонь поглощает дрова в печи,
как пожар пожирает дом,
превращает ольшаник в дым,
так и ты выгорай, кручина.


смою речной водой
хмарь с лица, золу с души.


благословясь и перекрестясь,
выйду я, раб божий, тобой корёженный,
звериной тропкой на берег топкой.
встану на коряге, гляну в бумаги.
там у меня заговор от тоски, писаный от руки.


смою речной водой
хмарь с лица, тебя с души.

   «я иду тебе навстречу…»


я иду тебе навстречу. я — умён, богат, беспечен,
у меня в порядке печень и другая требуха.
ты — потрясная блондинка — шея, грудь, походка, спинка.
ты меж рёбер, словно финка, входишь в сердце и — ага.


и уже плетусь я следом. мне покой и сон не ведом.
лексикон мой сдобрен бредом. в голове сумбур от грёз.
сыпь на коже, тик на роже, изнутри сомненья гложут.
упаси меня, мой боже, от таких метаморфоз.


значит так: иду я мимо, нелюдим и строг, вестимо,
в ореоле, типа нимба. не гляжу по сторонам.
ни к чему хмельная прана, охи, вздохи у фонтана.
мне весна по барабану. — вдруг ты выскочишь и — ам!

   амнезия

   извиваясь ночью на простыне —
   как не сказано ниже по крайней мере
   И. Бродский

попасть бы под трамвай, но не смертельно.
лежать в больнице, слушать пенье птиц.
вести простую жизнь растений.
не различать имен, не помнить лиц.


открыть наружу дверь, как новую страницу.
(диагноз: безнадёжен — амнезия)
и больше никуда не торопиться —
забыл, не помню, болен сильно.


ночами спать глубоким сном младенца
на белой простыне.
и видеть сны. и умереть во сне.
от остановки сердца.

   камера


загнанных людей сдают… куда?
в вытрезвитель? в дурку? на храненье
в камеру, где сквозняки и тени,
и горит, горит моя звезда.


загнанных людей ведут… к стене? —
в тихий дом над синею рекою.
в тишину приёмного покоя.
как там в этой ватной тишине? —


вечный полдень, благодать, уют,
музыка волшебная играет.
там никто, никто не умирает. —
не дают.

   «жаль, что ты опять не позвонишь…»


жаль, что ты опять не позвонишь —
у тебя проблемы с телефоном.
либо убежали макароны.
ты по кухне ловишь их, кричишь:
врёшь, от этой скалки не уйдёшь
ну-ка! быстро! марш назад в кастрюлю!
и разгорячёно кажешь дулю.
и пустырник огорчённо пьёшь.


или нет, наверно, всё не так —
у тебя проблемы с телефоном.
шнур погрызли мыши. оголённый
провод заискрил, и звук иссяк.
в трубке телефонной тишина
затаилась, скорбная, немая.
ты сидишь, колени обнимая,
на диване в комнате одна.
и в расстройстве горестно молчишь.


…жаль, что ты опять не позвонишь.

   «любой високосный год…»

   Как в глухом лесу плачет чёрный дрозд.
   А. Башлачёв

любой високосный год —
знаковый и дурной.
втягиваешь живот,
падаешь в перегной.


пытаешься прорасти
мыслящим тростником,
в сущности, обрести
новую жизнь. о ком


заплачет в глухом лесу
чёрный от горя дрозд, —
так ли уж важно? — суть
в том, чтобы ты пророс.


так выпусти по весне
к небу побег живой.
что не убьёт, сильней
сделает нас с тобой.

   «оличка лапочка…»


оличка лапочка нежный цветок росянки
ты так волшебна невинна и всё такое
мне до тебя дотронуться ли рукою
злой амазонки взбалмошной вакханки


оличка ласточка рыбка моей печали
рядом с лакуной сердца в лагуне ласки
в омуте беспокойства готовлю ласты
склею их ненароком и чао-чао

   студгородок


студенты прохладной жизни,
молодая шпана.
чувствуешь себя лишним —
персонажем сна —


вязкого и чужого,
где вся твоя роль:
не говорить ни слова,
потягивать алкоголь.


слоняться по территории,
узнавать места,
и понимать — ни горя, ни
радости — пустота.

   «у моей подруги вылетели пробки…»


у моей подруги вылетели пробки,
у неё в коробке черепной КЗ.
ей бы жить на юге, где-нибудь в Алупке,
да лечить мигрени, сплин и ОРЗ.


у моей зазнобы, видимо, проблемы, —
ум зашёл за разум, в голове бардак.
мается в ознобе, ёжится от шума,
и глядит угрюмо, словно пастор Шлаг.


это, верно, климат, — топи да болота.
это, видно, тёмный низкий небосвод.
это мёртвый город нас с тобою люто
давит, ненавидит, гложет и гнетёт.


…мы с тобой уедем в сказочные страны.
там поют фонтаны, там шумит прибой.
в дивный край зелёный, солнцем утомлённый,
мы с тобой уедем. мы с тобой. с тобой.

   за минуту до пробуждения

   за минуту до пробуждения


мне снилось нечто, непонятный сон:
напротив умирали комиссары,
брандмауэр измазан был в крови,
на мостовой вальсировали пары,
и безучастно что-то о любви
пел репродуктор. брошенный понтон
стучал о сваи мёртвого причала.
и дивная мелодия звучала.
и голос безучастно вторил в тон.


круженье пар на томной мостовой.
и в пыльном шлеме, всё ещё живой,
на фоне окровавленной стены,
полз комиссар. к чему такие сны?
куда он полз? — бог весть. он умер в миг,
когда достигла музыка крещендо.
наверняка он что-нибудь постиг,
пока агонизировал. зачем-то
он полз по направленью от причала,
пока был жив, и музыка звучала.


и я глядел на это из окна,
задумчиво гадая: «нахрена
ползти ему?», крошил «герцеговину»
и папиросный уминал табак,
я взять пытался в толк (увы! — никак),
и спичка, прогорев наполовину,
мне пальцы жгла, и френч натёр мне спину,
и, дополняя общую картину,
как некий беспощадный метроном,
понтон стучал о сваи. бог покинул
сей мир печальный, вышел за вином
в ближайший гастроном и сгинул, сгинул.


что наша жизнь? — тщета и суета, —
дрянная череда дурных событий,
нелепых драм, бессмысленных соитий,
жестоких, ужасающих открытий,
ведущих к осознанию — звезда
вон там, на небосклоне никогда
тебе по этой жизни не светила.
вот — колыбель, вот — поле, вот — могила.
и это всё, что будет, есть и было.


мне снился сон. к удаче ли, к беде? —
не ведаю, не знаю. новый день
ничем не отличается от сна:
сезон любви, холодная весна,
ряды неровных строчек на листе.
и бабочка порхает в пустоте.

   «дождь прошёл. запахло сеном…»


дождь прошёл. запахло сеном,
свежескошенной травой.
кровь быстрей бежит по венам,
понимаешь постепенно,
что по-прежнему живой.


то есть, всё ещё способен
замечать, как жизнь легка.
то есть, кроме ям, колдобин,
склок, обидок, маний, фобий,
небо есть и облака.


за оградою фонтаны
города петродворца.
ты идёшь, ещё не пьяный,
мент стоит с каким-то странным
выражением лица, —


то ль с утра не похмелился,
то ли поздно лёг вчера.
городок дождём умылся.
чёрный ворон в небо взвился.
словом, чудная пора.


благодать кругом такая!
солнце, дождь, трава, сирень,
вроде как, благоухает.
ворон в синем небе тает.
превосходный, в общем, день.

   Дорожное 2


«тик-так» на стыках — катится вагон.
в любой разлуке сыщется резон.
(осваивай искусство расставаний).
лиц череда, событий череда,
разъезды, полустанки, города,
обрывки разговоров, духота —
под стук колёс, мерило расстояний.


мелькают телеграфные столбы.
(преодолев инерцию судьбы,
теряешь, обрываешь, обретаешь).
что в этой тяге к перемене мест? —
проклятие, удел, призванье, крест?
когда мне эта гонка надоест,
я не вернусь, и ты об этом знаешь.


осяду где-нибудь в глухом краю.
освою ремесло — не гамаюн,
а что-нибудь попроще — два прихлопа
да три притопа, скажем, — тракторист,
прозрачен, как слеза, и, словно лист
пустой тетрадный, чист. ты не журись —
я не Улисс, и ты не Пенелопа.


венок из ожиданий слишком прост,
он не идёт копне твоих волос.
(звенит пустой стакан о подстаканник).
торопятся минуты в никуда.
бессонница. холодная звезда
горит в ночи. не думай, не гадай.
осваивай искусство расставаний.

   Два курортных стихотворения


1.
шумит волна. шуршит сырой песок.
медлительный поток уносит тело,
которое вчера ещё потело,
а нынче отплывает на восток.


ему теперь что небо, что земля,
рассвет, закат — всё, в сущности, едино.
как будто кто сказал ему «иди на»
и ласково добавил «не петляй».


и вот, оно отправилось (куда?)
в последний путь, к последнему приюту.
и солнце в небе щурится, как будто.
и ластится прохладная вода.


к чему теперь всё это: крем, загар,
вечерние попойки в ресторане?
когда ты в синем море, словно в ванне,
прочь уплываешь, как ночной кошмар.


2.
ты был любим и счастлив, иногда,
пока тебя не приняла вода.
напористая вязкая среда
заполонила всё, но пусто в теле.


подобные купания вредны, —
ты больше не способен видеть сны,
в истоме плыть пространством тишины
в ковчеге упоительной постели.


увы, пришли иные времена.
теперь тебя баюкают волна
и легкий бриз. халатности цена —
душа твоя рассталась с оболочкой.


глянь — мечется в отчаянной тоске,
не оставляя, впрочем, на песке
следов своих. труп тает вдалеке,
уже сравнимый с неприметной точкой.

   СКУНСШТЮК


в домах иных ни света, ни тепла.
бойницы окон пялятся в пространство,
собой являя воплощенье зла
(на первый взгляд так может показаться),
и, если ближе подойти, снаружи
пытаясь разобраться «что там? ну же!»
за патиною пыльного стекла,
твой мозг пронзает тонкая игла
тревожного дрянного беспокойства,
неясного мистического свойства,
как будто в летний зной дохнуло стужей.
так неуютно, странно, словно в душу
твою проник бесцеремонный мрак
и шарит там. — так пьяница в кармане
своём найти пытается пятак,
что пропит был вчера ещё, в дурмане
похмельном раздражён и полупьян,
и удивлён, что пуст его карман.


ни света, ни тепла в иных домах,
но что-то манит внутрь, — любопытно,
откуда этот непонятный страх?
снаружи ничего, увы, не видно!
откуда эта аура вокруг? —
ни пенья птиц, ни шороха, ни звука.
вдруг там гигантский прячется паук,
который всё пожрал в округе, вдруг
там кто-нибудь лежит — ни ног, ни рук,
лишённый нюха, зрения и слуха,
и ждёт когда спасут его, без стука
войдёт герой отважный и спасёт.
и вот тебя уже к двери несёт.
что затаилось там? — поди, проверь!
и ты толкаешь запертую дверь.


дверь поддаётся, раздаётся скрип
заржавленных петель, внутри темно,
несёт помойкой, где-то за стеной
бачок сливной журчит. похож на хрип
невнятный звук. пройдя по коридору
ты попадаешь в некую темницу,
весьма напоминающую нору, —
в ней смрад такой, что задохнуться впору,
как будто там издох огромный боров, —
в клетчатке жирной есть чем поживиться
червям и мухам, чем попировать.
ты переводишь взгляд свой на кровать,
испуганно увидеть ожидая
картину жуткой бойни, но — пустая
кровать, что справа от входной двери.
никто ещё не умер. отомри.


в норе живет замшелый мутный кент,
любитель канапе и политеса,
радетель конопляного процесса,
он некогда изрядный был повеса,
теперь он абстинентный импотент.
в его мозгу не плесень, но — гнильца.
его глаза навыкате, пустые,
дебильность выражению лица
отчасти придают. когда мосты и
проспекты Петербурга эта рвань
неверною походкой посещает,
его персоной матери стращают
детишек малолетних: «эка пьянь
гляди идёт, коль будешь непослушен,
таким же станешь или даже хуже!»


да вот он сам: сидит на канапе,
таращит зенки, мутные, в пространство,
невнятно произносит слово «здравствуй»
и пакши тянет жадные к тебе.
он говорит: «приятель, помоги!
я в этом гнусном склепе подыхаю,
судьба моя нелёгкая, лихая».
но ты его не слушай, ты беги
от этого фуфлыжника, пока
ты сам не пропитался душным смрадом,
с подобной дрянью находиться рядом
чревато, речь его подобна яду,
поверь, дружок, опасность велика. —
сперва он подольстит тебе, слегка
елея в уши хищно подольёт,
потом возьмёт по полной в оборот.


он этот трюк проделывал не раз. —
заманит любопытного в тенёта
своей халупы, включит идиота
и ну морочить гостя. может в пляс
пуститься, беспонтовый, неуклюжий,
как будто кто ему напялил лыжи
и на асфальт поставил. либо рожу
какую скорчит, буркалы вращая,
иль засвистит, как закипевший чайник
на чахлой плитке. спросишь: «для чего?» —
чтоб посетитель пожалел его
и денег дал, к примеру, иль жратвы,
к работе не способен он, увы.


всё б ничего, но этот фармазон
всё время норовит вцепиться в руку,
что кормит эту гнилостную суку.
не искушай фортуну, выйди вон.
пока рука твоя ещё цела,
и ты способен сам найти дорогу
наружу — прочь беги, оно убого,
оно способно потреблять и только.
тебя сюда кривая завела.
пока не стала ноша тяжела,
покинь обитель этого козла!


ни света, ни тепла в домах иных,
и никогда не будет, хоть ты тресни. —
морозной ночью, в летний день воскресный
они полны угрюмой тишины.
в сплетенье коридоров, комнат, лестниц
трухлявый разум спит и видит сны.

   я знаю, где ты сидишь

   «выправлю бритву…»


выправлю бритву
на сыромятном ремне.
помнишь молитву?
перескажи её мне.


не заикайся.
скороговоркой, ну!
кайся, брыкайся —
бестолку. в тишину


канут любое
слово твоё и ты
вместе с любовью
мнимой. из темноты


лютая память
выхватит абрис, жест.
чёрное пламя
ненависти. асбест


здравого смысла
разум не защитит!
как тебе? — кисло?
дёргается? болит?


правду иль кривду —
поздно! — грешна, чиста…
помнишь молитву?
ну же! давай! читай!

   «и я отвечаю господи я устал…»


…и я отвечаю господи я устал
внутрь себя смотреть как в некий кристалл
перебирать все эти если бы да кабы
раскачивать лодку увиливать от судьбы


падаешь в эту пропасть убит отпет
вычеркнут из всех списков а дна всё нет
вальсируешь неуклюже на раз два три
вязкая мгла снаружи и лёд внутри

   «а что ты видишь кроме — дом, работа…»


…а что ты видишь кроме — дом, работа,
любовник, дочь?
любовников меняешь раз в полгода.
полжизни — прочь.


авралы, стрессы — этому ли рада? —
в расход, в распыл.
и что теперь с того, что я когда-то
тебя любил.

   «каждый раз, выходя на балтийский вокзал…»


каждый раз, выходя на балтийский вокзал
из метро, вспоминаю тебя.
здесь когда-то (ты помнишь?) тебя я встречал
каждый вечер. коньяк пригубя,


десять грамм под язык, прямиком от метро,
прикурив, к остановке пойду,
где рыжеет автобус. подумаю про
нас с тобой, посмотрю на звезду,


что не светит сквозь тучи, да место займу,
и поеду. поеду домой.
и автобус сквозь чёрную, чёрную тьму
повезёт меня. вместе со мной


повезёт мои думы, усталость, коньяк,
кстати, да — десять грамм под язык.
и всё мнится, — звезда не пробьётся сквозь мрак.
впрочем, это неважно, привык.


Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5